Только Каргин с дружинниками покинули Мунгаловский, как туда нагрянул карательный отряд есаула Соломонова. Прокоп Носков колол в огороде дрова, когда Соломонов влетел к нему на двор, сопровождаемый наемными баргутами в лисьих остроконечных шапках. Наезжая конем на Прокопа, Соломонов грубо спросил:

– Ты поселковый атаман?

– Так точно, господин есаул! – кинув руки по швам, ответил побледневший Прокоп.

– Большевиков у вас много?

– Никак нет, господин есаул! Какие водились, так все до партизан подались, – помня наказ большинства посельщиков – не выдавать никого, ответил Прокоп.

– Почему ты их не арестовал? Сочувствуешь им?

– Что вы, что вы, господин есаул! Сроду я им не сочувствовал, хоть кого угодно спросите.

– Почему же ты дал им возможность скрыться? Смотри у меня! – пригрозил Соломонов нагайкой.

– Приказов из станицы не было, а своим умом я не догадался.

– Составь мне список всех, кто ушел к партизанам, и доставь ко мне на квартиру. А сейчас скажи, у кого мне лучше остановиться.

– Удобнее всего у купца Чепалова. Дом у него просторный, стеснительно вам не будет.

– Хорошо. Пока я буду там завтракать, чтобы список был готов!

Через час расстроенный Прокоп со списком в руках пришел в чепаловскую ограду. Соломонов и Сергей Ильич сидели в зале за кипящим самоваром. Накрытый скатертью стол был уставлен закусками и бутылками с вином. Соломонов с красным лицом угрюмо слушал Сергея Ильича, который что-то выкладывал ему глухой скороговоркой. Прокоп в нерешительности остановился у порога. Увидев его, Соломонов поманил его пальцем:

– Проходи, атаман… Список готов?

Прокоп молча протянул ему вчетверо сложенный лист бумаги. Соломонов мельком заглянул в список и передал его Сергею Ильичу:

– Посмотрите, хозяин, не забыл ли кого атаман?

Сергей Ильич долго и сосредоточенно разглядывал список. Прокоп с волнением наблюдал за ним. Наконец Сергей Ильич сложил список, вернул его Соломонову и сердито сказал:

– Тут написаны только те, кого давно и след простыл. А у нас ведь и кроме них немало сочувственников большевикам.

Соломонов повернулся к Прокопу, оглядел его с ног до головы недобрым взглядом ястребиных глаз и сухо спросил:

– Как же это так получается, атаман? Ты мне сказал, что все ваши большевики в бегах, а на поверку выходит, что ты врешь?

– Которых я знал за большевиков, те удрали, – ответил Прокоп, глядя на Сергея Ильича умоляющим взглядом.

Но тот оттолкнул от себя блюдце с чаем и гневно закричал на Прокопа:

– А Петька Волоков кто? Не большевик? Да он всех хуже!.. А потом Ванька Гагарин, Северьян Улыбин, Гераська Косых!.. Всех их пошерстить надо, а ты вон что плетешь…

У Прокопа захолонуло в груди. Он понял, что слова Сергея Ильича дорого обойдутся ему. Соломонов побагровел от злости, сорвался со стула и крикнул:

– Эй, Бубенчиков!

Тотчас же в зале появился здоровенный рыжебородый вахмистр. Указав ему на Прокопа, Соломонов приказал:

– Всыпать ему двадцать пять горячих! У него память на большевиков отшибло. Может, после порки придет в себя.

Лицо Прокопа покрыла мертвенная бледность, от невыносимой обиды сдавило горло. Сергей Ильич растерянно уставился на Соломонова, чувствуя, что дело приняло совсем нежелательный оборот. Вахмистр сунул два пальца в рот и громко свистнул. Из толпы находившихся на крыльце баргутов двое в вишневого цвета халатах подбежали к нему. Оба они были рослые, с одинаково лоснящимися от жира круглыми лицами. По команде вахмистра баргуты бросились на Прокопа, схватили под руки и потащили из зала. Прокопа затошнило от дурного запаха их пропотевшей одежды и немытых тел. Он напружинил руки, чтобы вырваться от баргутов, но шедший сзади вахмистр приставил к его затылку револьвер и мрачно пошутил:

– Ты лучше, дядя, не брыкайся, ежели говядиной сделаться не хочешь.

Соломонов прицеплял уже к поясу шашку, когда Сергей Ильич осмелился робко заметить ему:

– Нехорошо получается, ваше благородие. Атамана пороть не надо бы. Выбирали его на эту должность всем поселком. Неизвестно, что скажут казаки, когда узнают, что выбранного ими атамана свои же, белые, наказали.

– Это еще что такое! Вы мне указывать вздумали? – вытаращил пьяные глаза есаул. – Прошу в мои дела не соваться! Я знаю, что делаю… Заразу нужно выводить решительно, где бы она ни водилась. А ваш атаман вперед умнее будет.

Сергей Ильич сконфуженно замолчал. Возражать Соломонову было опасно. «Отблагодарил меня, собака, за мою хлеб-соль», – с ненавистью подумал он про Соломонова, выходя вслед на ним на крыльцо. А тот, словно угадав его мысли, похлопал его по плечу и сказал:

– Охотно сочувствую вам, хозяин… Попали вы в неудобное положение, но помочь я вам ничем не могу. Служба обязывает меня наказать атамана, и я его накажу, а потом примусь за тех, кого вы мне указали. Они у меня Лазаря запоют… А сейчас не угодно ли полюбоваться, как мои молодцы будут разделывать атамана?

– Нет уж, от этого увольте, – замахал руками Сергей Ильич и, сердито крутя бородой, ушел с крыльца.

Как неприкаянный, суетливо заметался он по комнатам, заглянул в одно окно, в другое, завернул на минуту в спальню и быстро направился в кухню, из окон которой было видно предамбарье, где баргуты готовились пороть Прокопа. В кухне стояли у окна обе невестки и Кирилловна, со страхом и любопытством наблюдая за происходящим. Кирилловна молча оглядела Сергея Ильича злыми глазами и сокрушенно покачала головой.

– Подвинься! – грубо толкнул он ее в плечо и уставился в окно.

Прокопа только что повалили на доски, и два баргута уселись ему на ноги и один на голову. Соломонов стоял возле с папиросой в зубах. Выплюнув окурок, он что-то сказал вахмистру, и тот, закатав на правой руке рукав гимнастерки, взял у одного из баргутов нагайку. Только он замахнулся нагайкой, как бабы истошно ойкнули и закрыли платками лица, а Кирилловна отошла от окна в куть. Но Сергей Ильич все досмотрел до конца.

Вахмистр бил неторопливо и как будто небрежно. Но после каждого удара на оголенном, беспомощном теле Прокопа появлялись багровые полосы. После пятнадцати ударов, которые невольно отсчитывал Сергей Ильич, все полосы слились в одно ярко-красное пятно. Вид крови привел Соломонова в состояние дикого возбуждения. Голосом, полным торжества и злорадства, он хрипло закричал:

– А ну, подбавь! Подбавь, говорю!.. – И последние удары вахмистр наносил с такой яростью, что тело Прокопа подпрыгивало, и сидящие на нем баргуты, весело скаля зубы, напрягались изо всех сил, чтобы удержать его.

Когда брагуты оставили Прокопа, он первым делом попытался натянуть штаны. Но это ему не удалось. С почерневшим лицом, со спущенными на сапоги штанами дополз он до края предамбарья, и его стало рвать. Соломонов и баргуты, вскочив на коней, понеслись в Подгорную улицу. Сергей Ильич зачерпнул ковш воды и пошел к Прокопу. Прокоп уже поднялся на ноги и, морщась от боли, застегивал шатны. Сергей Ильич протянул ему ковш:

– Выпей, паря, легче будет, – но Прокоп, не глядя на него, размахнулся и выбил ковш у него из рук.

– Уйди, гад! – сказал он ему и, опершись на перила, закрыв фуражкой лицо, заплакал, давясь и всхлипывая.

Сергей Ильич трусливо огляделся по сторонам, поднял ковш и быстро зашагал прочь.

* * *

На свою беду Северьян Улыбин вернулся в поселок вскоре после ухода из него дружины. Бежал он от Мостовки не по дороге, а прямо через сопки. Ночь провел на одной из заимок, где обсушился и отдохнул. Оттуда утром и заявился в поселок, не повстречавшись с дружинниками.

Придя домой, он позавтракал, выпил бутылку водки и, чувствуя себя совершенно разбитым, залез на печку и уснул. Перед обедом его разбудила Авдотья и принялась рассказывать, что в поселок пришли каратели и что Прокопа заставили составить список на тех, кто сочувствует большевикам.

– Ты бы спрятался хоть в зимовье, – сказала встревоженная Авдотья.

– А чего мне прятаться-то? Я сам ведь дружинник. Меня, небось, не тронут, – ответил Северьян, но на всякий случай заставил ее пришить к своей рубашке урядницкие погоны, которые бережно хранились в семейном сундуке с тех пор, как вернулся он домой с японской войны. Потом нацепил на рубашку два своих Георгиевских креста и три медали и, полагая, что в таком виде к нему не подступятся никакие каратели, спокойно принялся починять свои ичиги.

Когда в ограду заявились каратели, он чуть побледнел и взглянул на висевшую на стене берданку, не зная, что делать – взяться ли за нее или сидеть и ждать. Авдотья заплакала, предчувствуя недоброе, но он прикрикнул на нее и не двинулся с места.

Два баргута в засаленных вишневых халатах ввалились в избу.

– Ты хозяин? – спросил Северьяна один из них.

– Ну, я. А что тебе надо?

– Твоя арестована, – наставил на него баргут коротко обрезанную винтовку.

– Кто ты такой, чтобы арестовывать меня, немытая харя? Ты видишь, кто я! – показал Северьян на свои кресты и погоны.

– Командир Соломона приказ давал. Его знает, моя не знает. Собирайся мала-мала ходи.

Северьян рванулся было к баргуту с кулаками, но передумал, махнул рукой и сказал:

– Пойдем, пойдем к вашему Соломону. Я ему все обскажу, – и как был в одной рубашке, так и вышел, сопровождаемый баргутами, на крыльцо.

У крыльца дожидался их верхом на коне младший урядник с одутловатыми щеками и закрученными в колечки черными усиками. Увидев кресты и медали на груди Северьяна и погоны с лычками старшего урядника, он привстал в стременах и взял руку под козырек:

– Здравия желаю, господин георгиевский кавалер!

«Вот русский, так русский и есть. Сразу видит, кто я», – подумал Северьян и, силясь улыбнуться, спросил:

– За что это арестовать меня вздумали?

– А так, значит, это ты и есть Северьян Улыбин? – Сразу урядник стал недоступно строгим. – Давай пошли к командиру, – приказал он и вынул из кобуры револьвер.

«Вот тебе и русский человек», – с горькой обидой подумал Северьян и тяжело спустился с крыльца.

Под причитанья Авдотьи и прибежавшего откуда-то Ганьки его погнали к церкви, где собирали арестованных. Когда пригнали туда, вахмистр подъехал к Соломонову, крутившемуся перед арестованными на коне, и что-то сказал ему. Соломонов подлетел к Северьяну:

– Ты что, подлец, кресты и погоны на себя нацепил! – И нагнулся с седла, чтобы сорвать с него знаки отличия.

– Ты за кресты, господин есаул, не цапайся. Я их кровью добыл и не тебе их срывать с меня. Ты лучше скажи, за что арестовали меня? Я ведь сам дружинник.

– Дружинник! – еще больше взъярился Соломонов. – Я таких дружинников на деревья вздергиваю. Где у тебя, сволочь, сын и брат?

– Где они, я не знаю. А только я тебе за них не ответчик. За меня все наше общество поручится.

– Молчать! – заорал Соломонов и принялся хлестать Северьяна нагайкой.

– Собака! Гадина! – закрываясь от него руками, кричал в исступлении Северьян до тех пор, пока не сбил его с ног прикладом подбежавший баргут.

Потом с него сорвали кресты и погоны и всего окровавленного впихнули в толпу арестованных посельщиков.

– Ну, брат Северьян, как ни выслуживался ты перед богачами, а вместе с нами очутился. Ни кресты, ни погоны не помогли, – сказал ему Иван Гагарин.

– Ни перед кем я не выслуживался, – ответил Северьян и заплакал, а потом рассказал ему, какую непростительную глупость сделал, что, находясь в разведке, не сдался красным только потому, что испугался оказавшегося среди них Никиты Клыкова.

– Выходит, Никитка живой и у красных воюет? – изумился Гагарин. – Вот тебе и раз. И все-таки зря ты его испугался. Там бы испугом отделался только, ведь красным-то отрядом, я слышал, твой Ромка командует. Я сам сегодня думал до него податься, да не успел.

– Что я наделал, что я наделал! – сраженный этой новостью, с тоской проговорил Северьян, а про себя подумал: «Так мне, дураку, и надо!»