Посланные на разведку дружинники дождались рассвета на чепаловской заимке. Было совсем светло, когда они рискнули отправиться дальше. Ехали, не торопясь, с парным дозором впереди. В голых синеющих лесах исступленно токовали тетерева. В одном месте тетеревиный ток был на прогалине возле самой дороги. Развернув свои хвосты наподобие лиры, распустив подбитые белым пухом крылья, сновали среди редких кустов багульника иссиня-черные птицы. Они чуфыркали и шипели, затевали яростные потасовки, подпрыгивая и взлетая.

Завидев всадников, тетерева метнулись сперва в глубь леса, потом взлетели на макушки гигантских лиственниц и, вытягивая шеи, стали зорко оглядываться по сторонам.

Солнце выкатилось из-за щетинистой, как кабанья хребтина, сопки – ослепительно искристое, веселое. Скоро заструился над лесами нагретый воздух, рассеялась голубая дымка в падях, и стало видно далеко вокруг. К полудню сделалось совсем тепло. С новой силой буйно зашумели, выходя из берегов, ручьи и речушки.

За Ильдиканским хребтом маленькая речушка Листвянка затопила береговые кусты и неслась на север, к Урову, широким и бурным потоком. Крутясь, проплывали по ней ноздреватые, с вмерзшими в них листьями голубые и зеленые глыбы льда, корье и щепы с лесных вырубок и целые деревья с набившимся в сучья черным слежалым сеном.

Платон, одетый в стеганую куртку из синей далембы и в сбитую на ухо сизую мелкокурчавую папаху, сутулый и сумрачный, ехал рядом с Северьяном и жаловался ему раздраженным баском:

– Нынче я, паря, и дров не успел заготовить. Теперь ведь самое время лес валить, а тут воевать изволь. Раньше, когда жил у меня в работниках Федотка, мы с ним вот в этой пади, – показал он влево от дороги, – за неделю по сто возов заготавливали. Работать Федотка умел.

– Не слыхал ты, где Федотка теперь? – спросил у него Макся Пестов.

– Об этом Северьяна надо спросить: он про Федотку больше моего знает.

– Откуда же мне знать-то? – с обидой возразил Северьян.

– От своего сынка. Ведь они, хвати, так вместе с Федоткой у партизан путаются.

– Нет, Ромка сам по себе прячется. Он зимой-то с повинной приехал, к атаману хотел идти утром, а вы его арестовать вздумали. И напугали…

– Не заливай уж лучше, – отмахнулся Платон. – Не с повинной он приезжал, а в разведку. Гляди, так он теперь тоже в красной шайке ходит. Так что тебе красных бояться нечего, не то что нам, грешным.

– Ты меня не подкалывай! Нечего мне всякий раз Ромкой в глаза тыкать! Он у нас – ломоть отрезанный. Мы с Авдотьей на него рукой махнули, раз не послушался нас.

– Врешь! Коснись дело, так стрелять, небось, в него не станешь.

– Конечно, рука на сына-то не подымется, – признался Северьян, – а только я не одобряю его.

Недалеко от деревни Мостовки, где Листвянка сливается с таежной речкой Хавроньей, подступили к самой дороге слева крутые высокие сопки, отделенные узкими и глухими ущельями. На склоне сопок голубели каменные россыпи, на вершинах белел березник. Справа бурлила и пенилась ярко сверкающая вода. А впереди, за кронами высоких лиственниц, уже виднелись крыши Мостовки и голая сопка на ней, странно похожая издали на лобастое человеческое лицо. Причудливые группы кустарников и деревьев были глазами, ртом и носом этого гигантского, белого зимой и зеленого летом лица.

От моста через Листвянку в дозоре ехали восемнадцатилетние парни Лариошка Коноплев и Димка Соломин. Держались они шагов на двести впереди остальных. За одним из крутых поворотов, в устье пади, лежал у дороги огромный замшелый валун. Из-за этого валуна и вышел навстречу дозорным бывший кустовский работник Алеха Соколов. В руках у него были только кожаные рукавицы. Лариошка вскинул на Алеху берданку, но тот, дружелюбно посмеиваясь, сказал:

– Брось баловаться, еще убьешь ненароком. Куда это несет вас нелегкая?

– Да красных ищем, – опустив берданку, ответил ничего не подозревавший Лариошка.

– Красных… – рассмеялся Алеха и махнул рукой.

В ту же минуту из-за валуна выскочили вооруженные винтовками и гранатами люди с красными ленточками на шапках. Перепуганные насмерть парни побелели и затряслись, забыв обо всем, что наказывал Платон, отправляя в дозор.

– Слезайте с коней, вояки! – приказал Алеха, выхватывая из-за пазухи револьвер.

Мысленно прощаясь с белым светом, парни покорно слезли и подняли руки. Их обезоружили, отвели с дороги в кусты.

В это же время на дорогу позади остальных дружинников вылетели из другого ущелья конные партизаны с шашками наголо. Услыхав топот у себя за спиной, дружинники обернулись, и Платон обреченно ахнул:

– Пропали, братцы!

В переднем из несущихся на них всадников он узнал посельщика Никиту Клыкова, который в прошлом году убил Иннокентия Кустова и Петрована Тонких.

– За мной! – чужим голосом вскрикнул перепуганный Северьян и поскакал.

Дико нахлестывая коней и холодея от ужаса, бросились за ним остальные. Но впереди стояли на дороге и спускались с сопки десятки партизан. Для спасения оставался только единственный путь на заречье. Круто осадив коня, повернул тогда Северьян к речке, широко и стремительно катившей мутную темную воду. Только один Платон последовал за ним. Остальные стояли с поднятыми руками на дороге.

– Ну, не погуби, родимый, – прошептал, обращаясь к коню, Северьян и сполошным криком «грабят!» заставил его кинуться в бурный поток.

Храпя и фыркая, сорвался конь с высокого берега в ледяную воду и поплыл. Северьян свалился с седла и поплыл рядом с ним. За спиной он слышал частые беспорядочные выстрелы. Верный конь быстро вынес его к противоположному берегу, но выбраться на него никак не мог. Берег был крутой и заледенелый. Тогда Северьян бросил поводья и уцепился за куст. Через минуту он стоял на берегу, а конь с печальным ржаньем тонул в бурлящем, ослепительно сверкающем потоке.

Пригибаясь и петляя, побежал Северьян через падь к синеющему лесу и скоро скрылся из виду.

Платон же никак не мог заставить своего коня броситься в воду. Плача от бешенства, хлестал он его нагайкой, но ничего не мог поделать. Партизаны с криками «сдавайся!» подлетели к нему, и первый, кого увидел среди них Платон, был Никита Клыков.

– Попался, га-ад! – жег его голубыми холодными глазами Никита, уперев ему в грудь японский карабин. – Молись богу! Сейчас я тебя на распыл пущу.

– Никита, брось дурака валять! – закричал на Клыкова пожилой партизан с окладистой бородой. – За самосуд-то знаешь, что бывает?

– Да ведь это гад, каких мало на свете.

– Все равно не давай рукам волю. Если он подлец, его судить будем.

Никита, ругаясь, отъехал от Платона.