Весной, когда повстанческим движением были уже охвачены низовья Аргуни, Газимура и Урюмкана, в Мунгаловском стало известно, что в Горном Зерентуе спешно восстанавливают разгромленную и разграбленную в семнадцатом году тюрьму. Это была самая большая царская каторжная тюрьма в Забайкалье. После Февральской революции население окрестных деревень основательно опустошило и выпотрошило ее. Уцелело только каменное здание тюрьмы. Оно стояло, зияя пустыми провалами окон, из которых были вынуты все стекла вместе с рамами, выдраны все железные решетки.

Ганька отлично помнил, как однажды приехали к ним в поселок из Горного Зерентуя два предприимчивых мужика. Они привезли продавать на четырех телегах арестантские кандалы, медные вьюшки и чугунные печные заслонки с отлитой на них надписью «Горно-Зерентуйская тюрьма». Охотней всего раскупали у мужиков мунгаловцы железные цепи с отполированными до блеска замками-браслетами.

Ганькин отец купил тогда по дешевке четыре пары кандалов. Ножные он приспособил для крепления деревянных вальков к боронам, ручные употребил на тяжи к телегам. И не раз потом, глядя на эти цепи, Ганька думал, что, может быть, именно их довелось носить его дяде Василию, Григорию Рогову и кузнецу Нагорному.

Обо всем этом Ганьку заставил вспомнить случайно подслушанный им секретный разговор Нагорного с дядей. Произошло это на богдатской квартире Василия Андреевича. В тот вечер Ганька мылся вместе с ним в бане, потом остался ночевать у него. После ужина дядя уложил Ганьку на свою кровать, стоявшую за ситцевым пологом, а сам принялся за какую-то неотложную работу. Некоторое время Ганька наблюдал сквозь прореху в пологе за тем, как дядя сидел за столом и писал при скудном свете лампы, а потом незаметно заснул.

Проснулся он, услыхав за порогом скрип половиц и заставивший его насторожиться негромкий сдержанный разговор. Кто-то, не узнанный спросонья Ганькой, спрашивал дядю:

– Ты один, Василий?

– Нет, за пологом на кровати племянник спит.

– Старший или младший?

– Младший. Напарились мы с ним в бане, поужинали, потолковали по душам, а теперь он уже десятый сон досматривает.

– Он как у тебя, крепко спит? – спросил явно озабоченный чем-то голос, и тут только Ганька узнал, что спрашивает это Нагорный.

Василий Андреевич с усталым смешком ответил:

– Да уж наверняка не так, как мы с тобой. Умыкался за день, упал на подушку – и хоть стреляй над ухом… А у тебя что-нибудь важное?

– Очень важное, – тихо сказала Нагорный. – Ты все-таки проверь, как там твой племяш. Подслушает грешным делом – и не выдержит, проговорится, где не следует.

«Это я-то проговорюсь. Как же, держи карман шире», – подумал обиженный и в то же время глубоко заинтересованный происходящим Ганька. Он закрыл глаза и прикинулся спящим.

Василий Андреевич рассмеялся и негромко сказал Нагорному:

– Значит, боишься, что проболтаться может? Зачем же тогда хотел его своим писарем сделать?

– Понравился он мне. Парень он, видать, дельный. А сейчас ты все-таки проверь, как он там. О нашем разговоре знать ему незачем.

Дядя заглянул за полог, постоял с минуту над Ганькой и тихим, крадущимся шагом удалился прочь.

– Спит во всю ивановскую, – сказал он Нагорному. – Но на всякий случай будем говорить потише, раз дело строго секретное.

И тогда Нагорный не спеша, полушепотом, заговорил:

– Я пришел, Василий, продолжить один наш давнишний разговор. Ты помнишь, как поразило нас весной известие о том, что семеновцы ремонтируют Горно-Зерентуйскую тюрьму и собираются морить в ней привезенных от Колчака в вагонах смерти большевиков Урала и Сибири, пленных командиров и комиссар Красной армии?

– Еще бы не помнить! – отвечал ему дядя. – Я ведь тоже бывший каторжник, как и ты, грешный. Я тогда так разволновался, что всю ночь уснуть не мог. До рассвета строил планы внезапного набега на Горный Зерентуй. Но почему ты вспомнил это теперь, когда первая же партия пригнанных туда заключенных давно перешла к нам вместе со своим конвоем?

Когда дядя сказал об этом, Ганька сразу же припомнил много раз слышанную им историю узников Горного Зерентуя. Их пригнали туда партией в семьдесят человек со станции Сретенск. Помимо большого конвоя, состоявшего из полуроты солдат, сопровождали их от станции до станции местные белоказачьи дружины. Всю дорогу дружинники по всякому поводу избивали их и пороли нагайками.

В Горном Зерентуе загнали их в сырые загаженные камеры с разрушенными печами, с окнами, наспех забитыми досками. Там бы и уморили их медленной смертью, если бы партизаны не начали свой стремительный весенний рейд вверх по Аргуни и Урову. Когда они уже окружили Нерчинский Завод, заключенных вывели из тюрьмы и погнали по тракту к Маньчжурской железнодорожной ветке. На первом же переходе арестанты вместе с конвойными солдатами перебили офицеров и взвод Орловской дружины, сопровождавший их. Через два дня они присоединились к главным партизанским силам, восторженно встретившим их в Благодатске, в котором когда-то отбывали свою каторгу декабристы.

Пока Ганька припоминал все это, Нагорный, еще больше понизив голос, продолжал говорить:

– Вспомнить об этом, Василий, заставил меня один перебежчик. Он показался мне подозрительным. При первом же допросе я нашел в его показаниях явные неувязки и передержки. Он отрекомендовался мне рабочим-кожевником из Читы. На этом я и завалил его. Многих знакомых мне кожевников он не только не знает, но даже никогда не слыхал о них. Пришлось припугнуть его расстрелом, и тогда он сознался, что он старый полицейский филер, которого пригласили однажды в контрразведку к барону Тирбаху и заставили за большую награду пробраться к нам. Под стелькой сапога у него была приклеена исписанная шелковка. Адресована она какому-то Пете от Федора. Этот Петя, судя по тексту, уже давно находится среди нас и до сих пор не сообщает о своем здоровье и о здоровье своих братьев. Понимаешь?

– Да, это что-то новое и очень интересное, – сказал явно возбужденный Василий Андреевич. – Значит, кто-то ловко заброшен к нам, и не один, а вместе со своими братцами. Новость не из приятных. Ну а кто такой этот Петя? Как его должен был найти перебежчик?

– Петя должен был сам заинтересоваться им. Из этого мне стало понятно, что Петя, находясь у нас, имеет полную возможность узнавать о каждом перебежчике. Значит, он должен находиться или при нашем штабе, или где-то близко от него, быть в курсе всех наших дел. Он сам должен был разыскать этого забулдыгу-филера и сказать ему при встрече условный пароль: «Ну, как жизнь в Чите? Плохая или хорошая?» И получив в ответ, что «жизнь хуже некуда», должен был убедиться, что на этот раз пожаловал к нам гость от самого Тирбаха. Но теперь конечно, не подойдет и не спросит нашего филера. Слишком долго мы держали его у себя. И сам я наказывал не раз часовым глядеть за этим гусем во все глаза. А это, несомненно, стало известно многим. Так что я здесь дал большого маху. Упустил возможность добраться до Пети и его братьев.

– Да, промашку ты сделал большую. Упущенного, конечно, не вернешь. Только ты не расстраивайся чересчур. В таком деле век живи – век учись.

– Все время, брат, учусь, а толку мало. Плохой я особист… А теперь ты мне вот что скажи. Что ты думаешь насчет этого Пети и его братьев? Откуда и когда они были заброшены к нам?

– Не знаю. Вдруг тут ничего не придумаешь. Дело слишком серьезное. Прямо ум за разум заходит. А что ты сам думаешь?

– Что я думаю, об этом даже тебе страшно говорить.

– Какой же тут может быть страх, если дело касается судьбы нашей армии, исхода всей нашей борьбы с врагами?

– Много я ломал голову над этим, – вздохнул Нагорный и принялся чиркать спичками, раскуривая трубку. – Я думаю, что Тирбах подсунул нам своих разведчиков вместе с заключенными из Горного Зерентуя.

– Да не может быть этого! – воскликнул пораженный Василий Андреевич. – Это же, выходит, чертовски хитрая была придумана штучка. Если все действительно так, то надо признаться, что у Семенова в контрразведке сидят не олухи, а очень умные люди. Такую тонкую штуку могли осуществить только самые что ни на есть изощренные жандармы. Но откуда они могли взяться у атамана?

– А ты не забывай, Василий, о японцах. Коварнее японской разведки нет ни у кого. Здесь они всем другим империалистам десять очков вперед дадут. Вспомни, как у них было поставлено дело с разведкой во время Русско-японской войны. Они тогда знали буквально все, что делалось в Порт-Артуре и Владивостоке, в Чите и Петербурге. У них, возможно, еще от тех времен остались в Забайкалье опытные агенты, которых они подарили сейчас Тирбаху, если только и Тирбах не является ихним агентом. Я допускаю и такое, что вместе с нашими людьми японцы подсунули нам своих агентов, а Тирбах – своих.

– Все, что ты говоришь, звучит очень убедительно. Но какая же чудовищная провокация!.. Сыграли на нашей доверчивости, на горячем желании освободить своих братьев из застенков, спасти их от верной гибели… Что же теперь нам делать? Ведь не все же горнозерентуйцы вражеские агенты?

– Конечно нет. В большинстве это настоящие большевики, настоящие красные комиссары. Но какая-то незначительная часть среди них – ловко подкинутые сначала к ним, а потом и к нам агенты японской и семеновской контрразведок. Мы сейчас должны подумать над тем, как нам в конце концов, не поднимая никакого шума, выловить этих мерзавцев. Задача страшно трудная.

– Кого ты, кроме нас с тобой, считаешь нужным посвятить в это дело?

– Пока только двух человек – Журавлева и Бородищева. А у себя в отделе я собираюсь посвятить только тех, кому безусловно доверяю. И лучше всего таких товарищей, биографию которых легко проверить от рождения и вплоть до сегодняшнего дня. Значит, надо ориентироваться на местных товарищей из рабочих-коммунистов.

Потрясенный всем услышанным, Ганька лежал и боялся громко вздохнуть и пошевелиться. Нагорный давно уже ушел. Давно уже улегся на деревянный скрипучий диван Василий Андреевич, а Ганька все не спал и думал о том, что услышал. И он дал себе слово, что никогда и никому не выдаст этой страшной тайны, а будет потихоньку тоже распутывать этот таинственный клубок, как только сумеет.