Утром, возвращаясь домой, Семен радовался, удивлялся и без конца повторял: «Вот так дела! На чужую свадьбу уходил, а со своей возвращаюсь. Прямо голова кругом идет. Будто во сне все это видел».

При одном воспоминании о том, как внезапно и дерзко упали ему на плечи теплые полные руки Людмилы Ивановны, по телу его пробегал холодок восторга, росло ощущение силы и бодрости. С блаженной улыбкой на губах он вдруг останавливался среди пустынной улицы и начинал так сладко потягиваться, что хрустело в суставах. Вздыхая всей грудью, он мысленно восклицал: «Эх, Людмила, Людмила. Да я теперь горы сверну, чертова ты баба! Ты же меня на двадцать лет моложе сделала. Скажи, так на руках носить буду, никого не постыжусь».

С тех пор как Пронька был устроен в школьный интернат, у Семена жила и хозяйничала безродная старуха Ульяна Тестова. Когда Семен вошел в свой дом, Ульяна спала на лежанке в валенках и сером рваном полушалке. За ночь дом сильно выстыл. Окошко в кухне и обитая соломенными вьюшками дверь были обметаны инеем, в сырых углах гнездилась сумрачная темнота.

Невыносимо гнетущей и тягостной показалась вдруг Семену обстановка, в которой он жил и с которой давно смирился. Почти с отвращением взглянул он на свою деревянную кровать, застланную серым солдатским одеялом, на низкий прогнувшийся потолок, на мокрые от сырости стены.

Ульяна проснулась и стала жаловаться ему на ломоту в ногах. Она хотела было слезть с лежанки, но Семен велел ей не беспокоиться и лежать. Он сходил за дровами, затопил сложенную осенью рядом с русской печью плиту, поставил на нее чугунок с водой и пошел поить коня.

Напоив коня, он насыпал ему в корыто овса и сразу же принялся разметать ограду. Сейчас он не мог оставаться в бездействии. Все время ему хотелось двигаться, что-то делать, думать и ликовать втихомолку.

Воткнув метлу и лопату в кучу снега, вернулся он в зимовье. Чугунок на плите весело бурлил, дрова в ней жарко пылали и потрескивали. Семен достал из сундука чистое полотенце, тщательно побрился и долго умывался ледяной водой из жестяного умывальника.

Напившись вместе с Ульяной крепкого чая, он решил, что лучше всего ему сейчас заседлать коня, закинуть за спину винтовку и ехать куда глаза глядят.

По широкому, накатанному до блеска зимнику поскакал он в верховья Драгоценки. День был морозный и солнечный. Ослепительно сверкали на солнце белые сопки, голубым огнем горели снега на равнине, где на кустах и одиноких деревьях лежал мохнатый снег. Из лесов на севере летели к поселку в одиночку и парами вороны, простуженно каркая на лету. Стайки красногрудых клестов взлетели с зимника, где кормились просыпанным кем-то зерном. Ядреный морозец щипал Семену щеки, встречный ветер вытачивал из глаз его невольные слезы. Но он не замечал и не чувствовал этого.

Оставшись наедине с самим собой под высоким, холодно голубеющим небом, под зимним неласковым солнцем, Семен снова и снова пытался разобраться в том, что произошло.

«Неужели она меня любит? – размышлял он, хмельной и счастливый, не видя увлеченно мышкующей недалеко от дороги лисы. – Да разве я ровня ей? Она грамотная, она людей учит. А я кто такой? Ведь меня до Гражданской войны все кому не лень Сенькой звали. Другого имени мне не было. Вон сколько лет обделяла меня жизнь, а тут взяла да и расщедрилась. И как расщедрилась! Нашла такую любушку, что можно ума рехнуться».

Он вырезал коня нагайкой, гикнул и помчался вскачь, упиваясь снежным простором и ветром, жгучим раздумьем и буйным желанием, какого он не знал и не ведал. Сорвав из-за плеча винтовку, он на всем скаку расстрелял заложенную в ней обойму.

Привела его в себя потная конская шея, от которой валил сизый пар. Тогда он сразу услышал и тяжелое дыхание взмыленного коня, и скрип снега под его копытами. Он остановился, обругал себя дураком и начал виновато и ласково трепать коня по мокрой шее.

И тут внезапно пришла ему в голову заставившая его вздрогнуть мысль. Он вдруг решил, что виновато во всем вино. Может, будь Людмила Ивановна трезвой, никогда бы не случилось того, отчего теперь безумствует и ликует он. Может, сейчас она проснулась, вспомнила все и раскаивается, клянет и ругает себя. Когда они расставались, Людмила Ивановна велела ему идти и хорошенько подумать обо всем. Уходя, он спросил, как же теперь у них будет, и тогда она сказала ему, что разговаривать об этом не время. У нее болит голова, ей смертельно хочется спать. Пусть он лучше приходит к ней вечером. Но потом вдруг передумала и сказала:

– Нет, лучше приходи через три дня. – И выпроводила его за дверь.

«Прогнала она меня, а я и не сообразил тогда этого. Ясно, что не придала она этому никакого особенного значения. Три дня ждать… Не похоже что-то на настоящую любовь!»

Это было так страшно и больно, что Семен круто повернул коня назад, безжалостно стегнул его и поскакал в поселок. Он решил сейчас же поехать к Людмиле Ивановне и попросить ее честно сказать ему, что такое было с ними.

Вернувшись в поселок, он увидел полные народу улицы и вспомнил, что сегодня воскресенье. Это сразу охладило его пыл, и он поехал дальше шагом, здороваясь с парнями и девками, со стариками, катающими на дороге бабки. А когда увидел, что с бугра у школы катаются на коньках и на санках школьники, повернул коня домой.

«Ладно, – сказал он про себя. – Приеду через три дня. Как-нибудь вытерплю, а там поговорим, разберемся что к чему».

Зарекся и не вытерпел. В тот же день поздним вечером он стоял на школьном крыльце и осторожно стучался в дверь. Дверь ему открыла сама Людмила Ивановна. Она испуганно вскрикнула, потом на одно мгновение припала к нему и сказала:

– А я решила, что ты не придешь, и жалела… Почему так поздно?

– Не хотел никому на глаза попадаться.

– Это правильно, – согласилась она. – Нам надо быть очень осторожными.

Она взяла его за руку и провела в кухню, где топилась плита и горела свеча в медном подсвечнике.

– Раздевайся, раздевайся, – нетерпеливо говорила она. И только он разделся и прошел следом за ней в комнату, как она снова припала к нему. И сразу он забыл о всех своих сомнениях и тревогах, обнял ее, поднял на руки и дальше ничего не помнил.

Когда, усталые и счастливые, пришли они в себя, Людмила Ивановна, обнимая Семена, спросила:

– Чем же ты занимался сегодня?

– Одно у меня было занятие. О тебе думал… Надо мне поговорить с тобой.

– О чем? – поцеловав его в щеку, спросила Людмила Ивановна. Он взял ее руку, поцеловал в ладонь, приложил потом ее к своей щеке и сказал:

– Да все об этом самом… Как же теперь у нас с тобой будет?

– Как надо, так и будет.

– А все-таки, как же?

– Будем встречаться, если ты этого хочешь. Но только так, чтобы никто ничего не знал.

Семен разочарованно вздохнул:

– Жениться, значит, не будем?

– Пока нет… Да не вздыхай ты, пожалуйста, так тяжело. Ты выслушай меня.

– Выходит, я правильно думал, что вино во всем виновато. Трезвая ты бы и близко не подпустила меня.

– Вот как! – отшатнулась от него и побледнела Людмила Ивановна. – Значит, ты думаешь, что я была пьяная… Да как ты смел об этом подумать, Семен Евдокимыч? За кого ты меня считаешь? Была я в здравом уме и твердой памяти. Чего я давно хотела, то и сделала. Я давно отношусь к тебе не так, как к другим. Только ты этого не хотел замечать.

– Это правда? Людмила, голубушка! Да прости ты меня, дурака несчастного. Я ведь не хотел тебя оскорбить. Я ведь тебя с собой и равнять не смел. Я на тебя и глядеть-то боялся, думал: хороша Маша, да не наша…

Слова его дышали такой искренностью, что Людмила Ивановна снова доверчиво склонилась к нему, ласково потрепала по щеке:

– Эх ты, милый мой простофиля! Я не какая-то там особенная. Я такой же человек, как все, такая же одинокая, как ты. И тебя я считаю не хуже, а лучше меня. Понимаешь ты это?

– Ну спасибо, Людмила, роднуша ты моя! А почему же, ежели все так, нам не пожениться?

– Да подожди ты с этой женитьбой… Ты подумай, как мы с тобой жить будем, если возьмем да и поженимся завтра. Взять тебя к себе в школьную квартиру я не могу. Над тобой тогда будут смеяться, скажут: ушел на содержание к своей жене. Перейти к тебе я ни за что не соглашусь. Я удивляюсь, как ты сам до сих пор так живешь. Надо же все-таки думать о себе чуточку побольше. А потом, ты мне скажи: сколько ты получаешь зарплаты?

– Нет у меня никакой зарплаты. Дают мне от общества три пуда муки на месяц да коню овса два пуда.

– Ну вот, видишь! И у меня дела не лучше твоих. В прошлом году я тоже работала за один паек, а в этом мне выдали с начала учебного года пять рублей золотом и больше пока ничего не обещают. У тебя пусто и у меня не густо. В одиночку мы живем и не замечаем всей нашей бедности, а вдвоем быстренько увидим и начнем друг другу кровь портить. Ты не забывай, что я женщина, да еще к тому же и учительница, у которой по горло работы. Буду я для тебя плохой хозяйкой, а ты для меня плохим хозяином, который ходит домой только ночевать… Так что, хочешь не хочешь, а придется подождать. Станем жить чуточку получше, тогда и о женитьбе подумаем, свадьбу свою не хуже Федота справим.

– Выходит, тайком будем жить?

– Да, тайком, если ты не боишься этого.

– Я-то не испугаюсь. А вот ты как?

– За меня можешь не бояться. Раз я полюбила тебя, то стыдиться этого не стану, но и напоказ наши с тобой отношения выставлять не собираюсь.

– Правда твоя, ничего не скажешь, – согласился Семен. – А только от людей ничего не скроешь. Неловко будет и тебе и мне.

– Ничего, обойдется. Только ты не вздумай теперь воображать, что можешь не ходить на ликбез. Если ты хочешь, чтобы мы не перестали уважать друг друга, будь любезен учиться и учиться. Неграмотного я тебя, чего доброго, и разлюбить могу, – рассмеялась и поцеловала его в губы Людмила Ивановна.

С этим они и расстались в ту ночь.

Семен отлично понимал, что ничего иного сейчас не придумаешь. Рассудила Людмила Ивановна все правильно, и все-таки ему было немного больно и даже стыдно, что он, здоровый, сильный и не глупый мужчина, не может жениться только потому, что гол как сокол. Мужская гордость его сильно страдала от этого.