Выше Чалбутинской есть на Аргуни брод. Он наискось пересекает реку на каменистом, круто обрывающемся перекате. В засушливые годы его можно переехать верхом и на телеге, не замочив ног. Но стоит немного отклониться в сторону – и рухнет телега в глубокий омут, где конь не достанет дна.

Этим бродом и решили воспользоваться знающие о нем партизаны. Осень стояла отменно сухая, и на средине реки давно желтела большая песчаная отмель, торчали из воды голубые, гладко отшлифованные камни. Предупрежденный заранее председатель Чалбутинского ревкома Замешаев еще днем отправил к броду две лодки с надежными людьми. Под видом рыбаков обосновались они на заросшем густыми кустами островке, наблюдая за китайским, совершенно безлюдным в том месте берегом.

В сумерки лодки выплыли к отмели и стали на якорь, отмечая нижнюю грань мелководья. На них засветились красные огоньки потайных фонарей.

Не выезжая на берег к Аргуни, партизаны остановились в нешироком распадке у выкопанной в сопке пастушьей землянки. У входа в нее пылал на ветру костер. Только Семен подошел к костру, как из мрака вынырнул Замешаев, молодцеватый подтянутый казачина, высокого роста, в сбитой набекрень папахе. Он доводился дальним родственником Фролу Балябину, у которого был в восемнадцатом году адъютантом. Потом вместе с Семеном и Романом скрывался в Лесной коммуне, два года партизанил и, вернувшись домой, стал председателем станичного ревкома.

– Здравия желаю, товарищ командир полка! – по-дружески весело приветствовал он Семена. На загорелом лице его была неподдельная радость: – В гости, значит, собрались?

– Собрались. Да вот не знаем, обрадуются ли таким гостям. Что тут у тебя слышно?

– Ничего особенного. Все по-прежнему… Меня с собой не возьмете? Я здесь в полной боевой.

– А хочется?

– Еще бы! Побывать в гостях всякому охота.

– Бакалейки свои хорошо знаешь?

– Любую лавку с закрытыми глазами найду.

– Тогда возьмем… Каргин! Подойди сюда!

Державшийся поодаль от Семена Каргин подошел к костру. Отблески огня легли на его широкое, сурово озабоченное лицо. Замешаев воззрился на него удивленными, ничего не понимающими глазами. Семен ткнул его слегка в бок, усмехнулся:

– Узнаешь?

– Узнаю. Видал я его в подметалах у Ты Сунхина. Как он с вами очутился?

– Сейчас узнаешь… Мои ребята тоже ничего не знают… Товарищи! – обратился Семен к обступившим их партизанам. – Пора всем знать, куда и зачем мы едем… Нам поручено одно дельце. Идем мы в Чалбутинские бакалейки. Там сейчас проживает семеновский контрразведчик полковник Кайгородов. Тот самый, который замучил в нерчинском застенке сотни людей и расстрелял Балябина, Богомякова и Бронникова. Вместе с ним находится удравший из Завода Челпанов. Отсиживаются они в усадьбе есаула Рысакова. Эти гадюки одна другой хуже. Надо их обезвредить.

– А откуда тебе известно о них? – спросил Кушаверов, ненавидящие взгляды которого все время жгли Каргина.

– Об этом сообщил Каргин.

– И ты веришь этому гаду?

– Ну-ну, без гадов! Поосторожнее на поворотах…

– Он нас убивал, измывался над нами. Я по его милости чуть на тот свет не отправился. Убить его к такой матери, пока не завел нас в ловушку, – потеряв самообладание, злобно выкрикивал Кушаверов и бил себя кулаком в грудь.

– Хватит орать! – перебил его Семен. – Каргин не врет. А если ты боишься с нами ехать, можешь поворачивать обратно. Без тебя обойдемся. Каргин по доброй воле согласился помочь нам скрутить офицеров и живьем доставить в Завод. Он сейчас и без твоих угроз как на иголках себя чувствует. Мы ведь верить верим, а приглядываем за ним во все глаза. Он это знает. Поможет – спасибо скажем, на старое крест поставим. Всех, у кого горит на него зуб, предупреждаю: тронете его – на месте в расход пустим. Зарубите это себе на носу…

Слова Семена обрадовали Каргина. «Вот так человек! Молчал, косился на меня, а в обиду не дает. Да я лучше сдохну, чем подведу его».

– Разреши, товарищ Забережный, сказать мне одно-два слова! – попросил он Семена.

– Скажи, скажи, Елисей. Надо!

Каргин шагнул в круг, порывисто снял с головы папаху. Партизаны уставились на него пристальными, полными жгучего интереса и насмешливого презрения, леденящего недоверия и непримиримой злости глазами. Он стоял перед ними внешне спокойный, осанистый, но чувствовал себя во власти растерянности и стыда. Это был суд, страшнее которого ничего не могло быть. Он потупил свою лобастую голову, не зная, что им сказать, как заставить понять их, что творится в его смятенной, опаленной тоской и раскаянием душе.

– Я перед вами кругом виноват, – начал он тихим, проникновенным голосом, в котором помимо его воли звучали так ненавистные для него нотки покорности и унижения. Презирая себя за это, он постарался говорить тверже и решительней. – Оправдываться не буду. И жаловаться не хочу. Все равно словам моим не поверите. Делом, а если надо, собственной головой докажу, что я вам больше не враг.

– А что же ты в глаза нам не смотришь! Чего в землю уставился? – спросил Чубатов, когда-то чудом уцелевший при разгроме дружинниками партизанского госпиталя.

– Неловко в глаза-то смотреть, – с веселостью обреченного сознался Каргин.

– А не подведешь? Поможешь гадину Рысакова накрыть?

– Раз вызвался – все сделаю.

– Врешь, продашь! – снова крикнул Кушаверов.

– Нет, не продам. Хоть верьте или не верьте, а только… – Он взмахнул правой, сжатой в кулак рукой и закончил: – Нет у меня камня за пазухой. Клянусь в этом…

– Хватит, Каргин, каяться, – грубо оборвал его Семен. – С этим успеется. Ты о деле говори.

– Хорошо, скажу. – И он принялся рассказывать о том, как лучше всего пробраться в рысаковскую усадьбу, не подымая шума. Чувствуя на себе все те же ненавидящие, растравляющие сердце взгляды, он говорил, запинаясь, часто повторяя слово «значит». И когда кончил, весь лоб его был в поту…

Незадолго до полуночи, ориентируясь по огонькам на лодках, начали переправу. Один за другим, подвязав повыше стремена, съезжали с отлогого, в хрустящей гальке берега в черную, как деготь, воду. Кони тревожно всхрапывали, водили ушами, словно не узнавали ночной воды. Потом успокоились, жадно тянулись к ней и торопливо пили на ходу.

Хорошо налаженная переправа продолжалась недолго. В половине первого с дозором впереди двинулись к бакалейкам. Все подтянулись и подобрались, положив винтовки поперек седел, чтобы в любую минуту иметь их под рукой. Впереди ехали Семен, Замешаев и Каргин, сведенные вместе превратностями судьбы.

Пристально вглядываясь в синевато-черную непроглядь, поеживаясь от пронзительного ветра, они частенько поглядывали друг на друга: «Черт его знает, что у него на уме», – думали Семен и Замешаев. О том же думал и Каргин, держа свой револьвер в кобуре, которую давно расстегнул украдкой и сдвинул на самый живот.

Когда до рысаковского дома, стоявшего на отшибе, среди огородов, осталось не больше двухсот саженей, спешились в неглубокой низинке. С конями оставили пять человек. Остальные двинулись по узкому проулку к усадьбе. Теперь их вел Каргин, всем существом своим чувствуя наставленный ему в спину наган Замешаева, которому Семен поручил следить за ним.

Кайгородов и Рысаков были твердо уверены в своей безопасности. Они считали, что красные ни в коем случае не решатся идти за границу, боясь осложнений с китайцами. Кроме того, Кайгородов считал, что его пребывание на границе не известно госполитохране. В эту ночь у них в ограде, как всегда, дневалил один из его ординарцев. Остальные, которых было семь человек, спали в своей землянке. В полночь улеглись спать и Рысаков со своей женой и Кайгородов, на половине которого, кроме него, спали еще Челпанов и адъютант-сотник Побегов.

В глухой предутренней тишине партизаны подошли к воротам усадьбы и замерли в ожидании. Каргин принялся стучать в калитку. Скоро в ограде послышались шаги дневального. Он неторопливо подошел, громко спросил:

– Кого надо?

– Полковника Иванова, – отозвался Каргин.

– А что надо сказать!

– Верность и мужество!..

Прошла томительная минута. И вот калитка приоткрылась. Каргин проскользнул в нее. Когда дневальный стал закрывать ее, Каргин приставил к его затылку дуло нагана:

– Молчи и открой калитку. Послушаешь – жить будешь, иначе убью.

Дневальный затрясся, непослушными от страха руками распахнул снова калитку. Партизаны вошли в нее, связали дневального, забили ему в рот кляп. Потом оттащили от ворот и положили на бревна.

Теперь предстояло самое трудное. Нужно было проникнуть в дом и землянку, двери которых могли оказаться закрытыми. Людей в землянке решили пока не трогать. У входа в нее оставили четырех человек с гранатами наготове. Остальные, крадучись, подошли к дому.

Каргин поднялся на крыльцо, приналег правым плечом на дверь. Она оказалась запертой изнутри и даже не скрипнула от его нажима. Он с минуту постоял в нерешительности, слыша нетерпеливый шепот Семена. Потом взгляд его упал на узкое окно рядом с дверью, не имевшее ставней. Он спустился с крыльца, сказал притаившемуся у точеного столба Семену:

– Плохо. Закрыта наглухо. Придется через окно попадать.

– Да ведь услышат.

– Другого все равно ничего не придумаешь. Давай, а?

– Ладно, попробуем.

Они поднялись на крыльцо, подергали поочередно раму. Она держалась крепко. Каргин мысленно перекрестился, стал нащупывать в темноте гвозди, которыми была прикреплена рама к колодам. Все время он боялся, что из сеней грянет выстрел. Но все было тихо. Тогда он принялся кинжалом отгибать гвозди, стараясь держаться поближе к стене. Семен нетерпеливо следил за ним.

И вот наконец гвозди отогнуты. Каргин потрогал раму. Она поддалась его усилиям. Он тихо вынул ее и прислонил к перилам. Вытерев перчаткой заливавший глаза пот, полез в окно, стараясь протиснуться в него боком. Пролез, спустился в сени, нащупал засов, отодвинул его – и дверь открылась.

Семен, сделав партизанам знак следовать за ним, вошел в сени. Каргин шепнул ему:

– Здесь должна быть лампа. Зажечь ее?

– Зажигай. В темноте друг друга перестреляем.

Когда лампу зажгли и приготовились, Каргин показал на дверь справа:

– Эта к Кайгородову.

– А Рысаков где? – спросил свистящим шепотом Чубатов. Каргин молча показал на дверь слева.

– Я буду брать Рысакова, – потряхивая зажатым в руке наганом, сказал Чубатов.

К нему присоединились Никандр Корецкий и Кушаверов.

Семен тихо потянул кайгородовскую дверь. Она подалась. Тогда он рывком распахнул ее до отказа и очутился в освещенной привернутой лампой прихожей, где спал на деревянном топчане курчавый адъютант. Вошедшему следом за ним Каргину он приказал кивком головы начинать.

Адъютант спал на спине, положив согнутую в локте левую руку на лоб. Каргин взял его за руку, тихо окликнул:

– Анатолий Сергеевич!

Адъютант открыл глаза и увидел дуло наставленного на него нагана. Дикий ужас плеснулся в его глазах.

– Тихо, Анатолий Сергеевич! – приложив палец к губам, сказал Каргин. – Иначе убьем. Где Кайгородов и Челпанов?

– Там оба, – показал он на белую филенчатую дверь в комнату.

– Вы нам не нужны. Нужны те, – сказал Каргин. – Берите лампу и ведите нас к ним. Только без фокусов, если хотите жить…

– Сейчас, господа, сейчас! Разрешите надеть брюки…

– Не надо, шагай без брюк! – приказал Семен. – Потом оденешься.

Трясущийся адъютант взял лампу и с приставленным к затылку наганом Семена пошел в комнату.

Кайгородов спал на кровати лицом к стене. Свет лампы не потревожил его. Но Челпанов, занимавший диван у передней стены, спал на боку лицом к двери. Он проснулся, сел на диване и закричал тонким, пресекающимся от страха голосом.

Каргин подбежал к нему, приставил к груди наган.

– Руки вверх!..

А Семен и Лукашка навалились на вскочившего с кровати Кайгородова. Он отбросил их от себя и ринулся к кровати, чтобы схватить лежавший под подушкой наган. Тут его и настиг Замешаев, отличавшийся завидной физической силой. Он ткнул его кулаком в затылок, и Кайгородов, потеряв равновесие, упал на кровать ничком. Замешаев схватил его сзади, заломил ему за спину руки и крикнул:

– Давайте веревку!

Когда все было кончено, Семен обратился к запаленно дышавшему и смертельно бледному Кайгородову:

– Ну, полковник Кайгородов, давай познакомимся. Забережный! Слыхал о таком?

– Что вам от меня угодно?

– Ничего особенного. Повезем на русскую сторону, где будем судить по заслугам. Добром поедешь или как?

– Никуда я не поеду. Можете на месте убивать. – И тут, увидев Каргина, сказал ему с бессильной яростью: – Это ты нас предал, сука? Как я не раскусил такую сволочь! – заскрежетал он зубами.

– Нечего сволочить людей! – прикрикнул на него Семен. – Не хочешь ехать, здесь вздернем, как собаку. Ну а ты, Челпанов, поедешь или тоже хочешь в петле болтаться?

– Поеду, товарищ Забережный, поеду. Я все расскажу вам, все.

– Я тебе не товарищ. Надевай штаны, собирайся. А тебя, Кайгородов, в мешок затолкаем, приторочим к седлу и повезем, как свинью на базар.

Кайгородов промолчал. Семен приказал его одеть силой, чтобы он не замерз в дороге. На него надели полушубок, бурку, спеленали снова веревками и приготовились толкать в мешок, когда появились в комнате Чубатов, Корецкий и Кушаверов.

– Где Рысаков? – спросил у них Семен.

– Сопротивлялся. Шашку успел схватить, пришлось хлопнуть.

– А баба его?

– И бабу его тоже. Визжала и кусалась так, что мне чуть палец не откусила.

– Врешь, подлец! По глазам вижу, что врешь. Ладно, приедем домой, разберемся. Помогайте этих к коням доставить.

– А что будем делать с теми, которые в землянке? – спросил Корецкий. – Может, гранату им подкинем?

– Если не проснутся, пусть спокойно спят. Они нам не нужны. Подоприте дверь землянки бревном, окно закройте доской и тоже подоприте. Пусть их потом кто хочет, тот и вытаскивает оттуда. Они же не офицеры.

Офицеров вынесли из ограды в проулок. Туда уже были доставлены коноводами кони. На трех запасных коней усадили Челпанова и адъютанта, связанных, с кляпами во рту. Когда стали привязывать к седлу Кайгородова, он понял, что ехать в мешке не сладко, и попросил вытащить его из мешка, посадить в седло.

– Правильно рассудил, полковник! – рассмеялся Семен. – Иначе, пожалуй, пришлось бы тебе в мешке раза два за дорогу обмараться…

Спавшие в землянке казаки так ничего и не услыхали. А может быть, и слышали, да решили молчать, чтобы спасти свою шкуру.

На рассвете партизаны переехали через Аргунь и направились в Нерчинский Завод.