В тринадцатом веке никому доколе не ведомая Монголия, затерянная в беспредельных степях и пустынях Восточной Азии, потрясла и ошеломила Старый Свет. Из глубин ее хлынули грозные орды Чингисхана. На косматых и низкорослых, железной выносливости конях ринулись они на знойный юг и дальний запад. В тучах пыли, в черном дыму пожаров растекались они по степным равнинам, переваливали через высочайшие горы, перебирались вплавь через большие и малые реки, все сметая на своем пути. Там, где проносились они, гикая и завывая, стирались с лица земли многолюдные города, гибли могущественные государства, существовавшие с самых древнейших времен.

Умножая свои ряды за счет покоренных и помилованных племен и народов, докатились непобедимые полчища до предгорий Карпат, до Желтого моря и Индийского океана. Приняв небывалый титул «владыки и потрясателя вселенной», коварный и безжалостный Чингисхан создал самую сильную и самую обширную империю в мире.

Но недолговечной оказалась эта империя. После смерти неумолимого хана начался ее неизбежный распад. И пришло наконец такое время, когда Монголия стала легкой добычей маньчжуро-китайских завоевателей. Императоры маньчжурской династии сделали воинственных кочевников своими покорными подданными. Из княжеских родов, ведущих свою родословную от Чингисхана, набирали они личных телохранителей и всю свою конную гвардию. Они всячески привечали и задабривали многочисленных монгольских князей, а простой народ обложили поборами и податями и под страхом смертной казни запретили ему иметь оружие.

Разделив побежденную охрану на уезды – хошуны, маньчжуры поставили владеть и править ими самых знатных и влиятельных из туземных князей. Эти князья-наместники владели огромными стадами коров и овец, лошадей и верблюдов. Они не платили налогов, не отбывали никаких государственных повинностей, имели сотни и тысячи крепостных. Крепостные пасли у них скот, стригли овец, доили коров, выделывали овчины и войлок, собирали топливо, доставляли в княжеские становья мясо и молочные продукты.

Помимо родовитого дворянства, огромным почетом и влиянием пользовались в Монголии буддийские монахи – ламы. Ламские монастыри – хиты и хурэ – являлись оплотом буддизма и вместе с тем главными центрами торговли и ремесленничества. Почти все города страны возникли вокруг монастырей. К началу двадцатого века половина мужского населения Монголии сделалась ламами и ламскими учениками. По отдельным хошунам в ламах числилось семьдесят процентов мужчин. Это была чудовищная армия изуверов и невежд, развратников и тунеядцев, разносчиков сифилиса и других болезней. Завоеватели всячески покровительствовали этим ревностным проповедникам смирения и непротивления злу.

Свободных скотоводов в стране было всего двадцать шесть процентов. Все эти люди были в неоплатном долгу у своих князей и маньчжурских купцов-ростовщиков. Задолженность эта постоянно росла. В 1911 году она достигла чудовищной цифры в двенадцать миллионов лан серебром. Араты не могли бы ее выплатить и за сто лет.

Русская революция 1905 года всколыхнула Монголию. В ней начались стихийные выступления обездоленных народных масс. Монголы нападали на китайские торговые фирмы, громили их склады, сжигали долговые книги. Китайская революция одиннадцатого года, свергнувшая маньчжурскую династию, еще более усилила борьбу монголов за свою независимость. Накануне Нового года в освобожденной повстанцами Урге состоялась торжественная церемония возведения ургинского бог-догэгэна Джебздун-Дамба-хутухты на престол монгольского хана с титулом «многими возведенного».

Вскоре после этого были разгромлены и сложили оружие китайские гарнизоны в городах Улясутае и Кобдо. В результате этих событий в Кяхте было подписано так называемое тройственное соглашение между Россией, Китаем и Монголией об автономии Монголии в составе Китая.

После Октябрьской революции в России китайцы ввели в Ургу свои войска под предлогом борьбы с большевизмом. Протесты монгольского правительства ни к чему не привели. А весной девятнадцатого года китайские милитаристы из клики Аньфу послали в Ургу генерала Сюй Шучжэна с новыми войсками. Сюй Шучжэн окончательно ликвидировал автономию Монголии. Он посадил под арест правительство, расформировал и обезоружил монгольскую армию.

В стране начался кровавый террор, разнузданные грабежи и насилие. Дикий произвол оккупантов вызвал злобу и возмущение всех слоев народа. Мысли о борьбе с врагами вызревали в юртах простых аратов, в роскошных княжеских шатрах и в стенах многочисленных монастырей. В глубоком подполье возникли революционные кружки Сухэ-Батора и Чойбалсана. День ото дня расширялась их деятельность, крепли связи с народом.

Унгерн нагрянул в Монголию в удачную для себя пору. Вокруг его имени князья и ламы создали ореол благородного рыцаря, бескорыстного воителя за свободную великую Монголию. И хотя он позже объяснил свой поход в Монголию «случайностью и судьбой», это было далеко не так. Не объясняя ему своих замыслов, тонко и навязчиво толкала его на этот шаг хищная и расчетливая сила, мечтавшая утвердиться в Монголии, отрезать Сибирь по Уральский хребет.

Двигаясь по хребтам, идущим по обоим берегам Онона, барон незаметно для китайского командования дошел до Хошуна Сан-Бейце-Цеценханского аймака. Глава хошуна мэрэн Дугорчжаб, с которым Унгерн познакомился и подружился еще в десятом году, устроил ему торжественную встречу. На виду у всех они обнялись и расцеловались, и все слышали взволнованную, по-монгольски сказанную речь Унгерна, в которой благодарил он своего «высокого и благородного друга» за радушную встречу.

Сто тридцать зимних войлочных юрт поставили люди Дугорчжаба для унгерновских солдат, закололи на ужин сотню баранов, привезли десятки возов сена, предусмотрительно накошенного в том году в пойме Онона. Увидев это сено, солдаты и офицеры поняли, что их здесь ждали. Своих лошадей монголы круглый год пасли на подножном корму и прежде никогда не имели ни кос, ни граблей.

Назавтра чуть свет конные нарочные Дугорчжаба разлетелись по окрестным улусам и сомонам, созывая к нему его родичей и друзей. Вечером уже целый месяц совершенно трезвый барон, одарив каждого из приглашенных наганом и казацким клинком, выступил с речью. Приложив руку к сердцу, он отвесил поклон присутствующим и заговорил по-монгольски:

– Господа! С давних пор я люблю Монголию, уважаю ее благородную аристократию, ее радушный и честный народ, не развращенный современной цивилизацией. Я преклоняюсь перед героическим прошлым вашей страны, глубоко почитаю ее обычаи и нравы. Религия вашего народа стала моей религией. С сердечной скорбью узнал я, что некогда могущественная и цветущая страна ваша попала под чужеземное иго, а святейший богдо-гэгэн, многими возведенный, находится в заточении у врагов. Беседы с этим достойнейшим из достойных побудили меня в свое время принять буддизм. Вот почему я готов на все, чтобы вырвать его из заточения, вернуть его вашему глубоко верующему народу. Ради этого я не пощажу себя… Как вы знаете, я пришел к вам не один. Я привел две тысячи верных своих солдат и офицеров. Они пойдут за мной куда угодно. Если вы, благородные господа, решите начать дело возрождения величия и славы родины, я пойду с вами. Окажите мне честь быть в ваших рядах, распоряжайтесь мной, как щитом и мечом Монголии.

Речь его произвела сильное впечатление. Объявив себя буддистом, он завоевал сочувствие и покровительство лам. Сказав о своем намерение вернуть стране Чингисхана былое могущество и благоденствие, он обрадовал князей и дворянство.

Дугорчжаб и молодой владетель Бревэн-Хиндега Лубсан Цэвэн горячо поблагодарили Унгерна, обещали ему всяческую поддержку и тут же заявили, что приведут с собой по сотне хорошо вооруженных воинов.

Оставив части дивизии в хошуне Дугорчжаба, Унгерн с сотней баргутов и местными добровольцами под командой Лубсан Цэвэна выступил на Ургу. Всего в его отряде было триста человек. У каждого из них было по заводному коню и по две винтовки. Своим рейдом Унгерн собирался всколыхнуть всю Восточную Монголию. И он не ошибся в своих расчетах.

Скоро у него было шестьсот человек. Двадцать шестого декабря, на рассвете, Унгерн атаковал Ургу. В конном строю налетели монголы на юрты, занятые сторожевой китайской ротой. Они перерубили роту до единого человека и устремились к центру Урги. Китайцы встретили их пулеметным огнем и заставили повернуть назад. Под Унгерном убили коня. Два монгола подскакали к нему, подхватили его под руки и умчались с ним в степь.

Вечером Унгерн снова штурмовал город. Монголы его сражались героически. Во время штурма к ним перебежали все монголы, которые были мобилизованы в китайскую армию. Но, несмотря на это, Урга не пала. Слишком большие силы защищали ее. У китайцев в городе находилось тридцать тысяч солдат, восемнадцать орудий.

Потеряв сто пятьдесят человек убитыми и тридцать обмороженными, Унгерн вернулся к своей дивизии. Вынудило его к этому отсутствие боеприпасов. Несмотря на неудачу, он был доволен своим рейдом. Монгольские повстанцы широко разнесли славу о нем.

Через два месяца Унгерн снова двинулся на Ургу. Теперь у него одних повстанцев было шестьдесят шесть сотен. Пройдя в трескучие январские морозы четыреста верст по белоснежным степям, они подступили к городу в ночь на второе февраля.

С открытых позиций унгерновские батареи повели по городу беглый огонь. Спешенные монголы пошли в атаку и опрокинули китайцев. На их плечах ворвались они в пылающий город. Китайцы не выдержали удара. Они начали панически отступать на север к русской границе. Не больше восьми тысяч из них добрались до пограничного города Маймачена, находящегося в версте от русской Кяхты. О сопротивлении монголам они и не думали, собираясь при первом же натиске уйти на русскую территорию.

Целых три дня в городе происходила дикая резня. Были вырезаны все китайские купцы. Унгерн, подражая Чингисхану, не пощадил ни одного человека. Китайцам рубили головы, женщин насиловали и потом душили, малых ребятишек бросали в костры. Только русских и евреев Унгерн не уничтожил сразу. Их бросили в застенки, и елейный старичок Сипайло начал изощряться на них в чудовищных пытках, требуя от богатых денег и золота, от бедных признания, что они являются коммунистами. Им отрезали уши, выкалывали глаза, расплющивали ударами молотков пальцы рук и ног, распарывали животы и наматывали на пики кишки.

Самых богатых купцов в тюрьме держали особняком. Унгерн называл их «моя золотая жила» и запретил допрашивать в его отсутствие. Он не хотел, чтобы имеющиеся у них деньги и драгоценности достались Сипайло.

Почти каждую ночь он появлялся в тюрьме. Порывисто и быстро вбегал в комнату допросов и пыток, хрипло спрашивал у Сипайло:

– Ну, как живешь-дышишь? Кровушку пускаешь, карманы выворачиваешь?.. Мелкоту допекай, разрешаю. Только смотри, хапай, да знай меру. Много нахапаешь – подавишься, Тимоша. Ты меня знаешь… А теперь давай малость покопаем мою золотую жилку. Кто там у нас на очереди? Рабинович? Давай сюда Рабиновича…

Сильные руки дюжих караульных впихивали в комнату несчастного, замордованного Рабиновича.

Унгерн подзывал его к столу, у которого сидел с бамбуковой палкой на коленях.

– Садись! – приказывал он зеленому от страха, когда-то почтенному и уважаемому негоцианту, оставившему ради завидной торговли в Урге дело в Одессе или Иркутске, в Харбине или Варшаве.

В другой раз покорно садился на испачканную бурыми пятнами крови широкую лавку уже не Рабинович, а известный на всю Монголию купец Разуваев. Унгерн наливал из стоявшей на столе бутылки чашку водки и протягивал ему:

– Пей, ухарь-купец, удалой молодец!

Видя в упор установленные на него жестокие белесые глаза, Разуваев содрогался от ужаса и покорно выпивал вонючую водку.

– Теперь пляши!..

В третий раз растерянно и умоляюще глядел на Унгерна разбогатевший на торговле фруктами грузин Самсуния. Он хотел сказать, что плясать не умеет и не может, но язык плохо слушался его.

– Пляши, кавказская морда! На старухе с миллионами женился, а плясать не научился!.. Смотри, сделаю я тебя короче на голову.

Пузатый Самсуния пытался плясать, но ноги тоже отказывались подчиняться ему.

– Плохо! Отставить!.. Раз не умеешь плясать, пой!.. Что ты мне поешь? «Интернационал» пой.

И если Рабинович, Самсуния и Разуваев отказывались петь, стоявший наготове Сипайло пускал в ход нагайку с пулей на конце. Если же они пробовали петь, Унгерн возмущенно спрашивал:

– Почему отвратительный голос?! Ты что, свинье подражаешь или ослу?.. Ешь сырые яйца, если петь по-человечески хочешь…

Когда хотевший во что бы то ни стало уцелеть купец исполнял все прихоти пьяного Унгерна, он удовлетворенно говорил:

– Такого послушного и убивать жалко. Есть у тебя шанс и дальше торговать. Только даром я тебя не выпущу на божий свет. Выкладывай сто тысяч на бочку – и катись ко всем чертям. Прошу я не себе. На дело освобождения России прошу…

Если купец соглашался, Унгерн сам отвозил его на квартиру, получал от него деньги, благодарил и уезжал. А через два-три дня купец снова оказывался в тюрьме, и все повторялось сначала. Повторялось до тех пор, пока купец соглашался платить.

Если же, несмотря на пытки, которые становились все злей и изощренней, он ничего больше не обещал, его в ту же ночь уводили на расстрел.

Когда больше некого было истреблять и грабить, в городе наступила тишина. Унгерновцы заняли казармы, делили награбленное и гуляли. Монгольские повстанцы набились в уцелевшие юрты, ели жирную баранину, запивая ее вонючим ханшином и зеленым чаем. А городские собаки растаскивали и пожирали трупы, которые никто не убирал.

Унгерн обосновался в здании русского консула. Через несколько дней высшие ламы и князья направили к нему делегацию для выяснения вопросов государственного устройства. Делегацию Унгерн принял в присутствии старшего командного состава своей армии.

– Я борюсь за восстановление всех свергнутых монархий, – заявил делегатам Унгерн. – Я хочу и Монголию сделать монархическим государством. Я хочу, чтобы высокорожденный и всеми верующими чтимый богдо-гэгэн снова стал вашим монархом. Больше мне ничего не надо…

Вернувшись на ханский престол богдо-гэгэн и его правительство щедро отблагодарили Унгерна. Он получил степень хана с титулом Дархан хошой чин-ван, право пользоваться зеленым палантином, желтой курмой и такими же поводами. Ему присвоили звание «Возродивший государство великий богатырь и главнокомандующий». Командующий монгольскими войсками Лубсан Цэвэн получил титул чин-вана, право ношения желтой курмы, поводов коричневого цвета и звание «Высочайше благословленный командующий». Генералу Резухину пожаловали титул чин-вана, право на желтую курму и звание «Одобренный богатырь командующий». Бурят Жигмит Жамболон получил титул чин-вана, желтую курму, зеленые повода и звание «Истинно усердный».

Унгерн оказался достаточно умным для того, чтобы первое время не оказывать давления на монгольское правительство. Свою политику он старался проводить через богдо-гэгэна, которого умел убедить во всем, что считал необходимым.

В марте Унгерн громил китайские войска в юго-восточной Монголии. В районе Чойрин-Сумэ разбил он наголову их главные силы и выгнал за пределы Монголии. Этим самым он окончательно упрочил свое положение и занялся укреплением армии, насчитывавшей уже двадцать тысяч человек.