Лука Ивачев гнал на водопой свою рыжую корову и сухопарого с черной гривой на левую сторону гнедого коня. Было пасмурное, с легкой оттепелью утро. Медленно падал из редеющих туч снежок, мелкий и мягкий, как заячий пух. Лука с удовольствием дышал влажным, напитанным снежной свежестью воздухом. Всю ночь проиграл он в карты у контрабандиста Лаврухи Кислицына в жарко натопленной, полной табачного дыма избе. За неимением денег играли на китайские спички, покупая их у Лаврухи на золото и муку. За ночь Лука проиграл сто коробков спичек и нажил невыносимую головную боль от выпитого ханшина, в который Лавруха подмешивал для крепости табачный настой.

Возвратясь поутру домой, Лука выпил четыре стакана черного, как деготь, чая, разругался с женой, недовольной его ночными отлучками, и пошел рубить привезенный вчера из лесу хворост. Изрубив хворост на короткие поленья, сложил он из них поленницу и раньше обычного погнал на водопой свою живность. Он хотел поскорее разделаться со всеми делами, забраться потом на лежанку в запечье, укрыться с головой и хорошо отоспаться. Вечером он снова собирался к Лаврухе, чтобы сквитать свой проигрыш.

Прорубь на ключе, в которой поили скот, была не вычищена. Подряженный в прорубщики Никула Лопатин тоже провел всю ночь на картежном майдане, где так упился даровым ханшином, что свалился на полу у курятника и мертвецки заснул. Когда игроки расходились по домам, разбудить его не удалось. Все, кто побывали в это утро на ключе, кляли и ругали Никулу. Подступы к дымящейся проруби заледенели, на них легко было поскользнуться и упасть.

Сухопарый конь, подкованный на все четыре ноги, сумел добраться до проруби. У него хватило догадки опуститься на колени и кое-как дотянуться до воды. Но корова дважды падала, больно расшибалась об лед и не сумела даже приблизиться к недоступной воде. Напоить ее можно было только из ведра, а его у Луки с собой не было. Пришлось ему стоять и ждать, пока не появится какая-нибудь девка или баба с ведрами. Время шло, а они, как назло, не появлялись. Конь давно напился и ушел домой, а Лука и его костлявая, неряшливая от слабости коровенка все еще ждали у проруби.

Наконец с бугра спустилась к ключу с ведрами на кривом коромысле жена убежавшего за границу гвардейца Лоскутова. Это была молодая и красивая казачка в белом шерстяном полушалке, в черных аккуратных валенках. Звали ее Марьяной. С постным лицом и стыдливо потупленными синими глазами, кланялась она при встрече строгим по части нравственности старикам и старухам, недоступно важная проходила мимо безусых недорослей в казачьих штанах. Но стоило ей повстречать усатого, неравнодушного к женским прелестям казака, как от всей ее монашеской скромности не оставалось и следа. Жадно и беззастенчиво разглядывала она его затуманенными глазами. Не улыбаясь и не краснея, искала ответного взгляда, как собака подачки.

– Здравствуй, Лука Иванович! – пропела она и оглядела его с ног до головы.

– Здравствуй, Марьянушка, здравствуй! – молодцевато приосанился Лука, загораясь от ее медового голоса и игривого взгляда. – Давно я тебя не видел, малина-ягода. Другие сохнут и старятся, а тебе ничегошеньки-то не деется. Какой замуж выдали, такой и осталась… Где у тебя гвардеец-то?

– Известно где – на чужой стороне.

– Не скучаешь без него?

– Всяко бывает. Молодые годы без мужа коротать не шибко весело. Он ведь где прибьет, а где и приголубит.

– Это, конечно, так! – самодовольно проговорил Лука. – Без мужика у бабы сплошной Великий пост. Надо бы тебе на время замену законному-то подыскать.

– И подыскала бы, да боюсь.

– Бояться нечего, муж врасплох не застанет.

– Я совсем не его боюсь. Свяжись с вашим братом, а жены потом глаза выцарапают. Все ведь вы, холеры, женатики.

– Это ты через край хватила!.. На твой век холостых хватит.

– Холостяков я терпеть не могу. Все они на одну колодку – сопливые и мокрогубые. Их еще учить да учить, пока толк получится.

– И все ты, ягода-малина, знаешь! – рассмеялся Лука. – В гости бы когда-нибудь позвала, что ли? Я завсегда с моим удовольствием… А теперь помоги моему горю – дай ведро корову напоить.

– Что ты, что ты! Ведро у меня чистое.

– Ну, корова тоже не поганая. Она почище нас с тобой. Это не свинья какая-нибудь. Да потом я тебе это ведро на десять разов сполоснуть могу.

– Сполоснуть-то сполоснешь, да ведь корова у тебя вроде хворая. Одна кожа да кости. Вон у нее на хвосте какая беда висит, – показала Марьяна на примерзшую к хвосту коровы лепеху ее собственного навоза.

Лука невольно покраснел, злобно выругался.

– Вот черт! А я и не заметил этого. Спасибо, что сказала. Только ты не шибко надо мной насмешки строй. Корова у меня гнилой соломой довольствуется. Сена я не накосил. Мы белогвардейскую сволочь под корень выкашивали. Ты об этом не забывай.

– Ладно, ладно! – напуганная его гневом, поспешила сказать Марьяна. – Бери ведро, я подожду.

Напоив корову, он несколько раз сполоснул ведро, отдал его Марьяне и заодно попенял:

– Смеяться надо мной нечего. Мне твои шутки – нож в сердце. Был я раньше житель, а теперь ни черта у меня не осталось. Все добро, какое было, пожгли да порастащили господа белопогонники…

Марьяна, нацепив ведро на коромысло, опустила его в низко стоящую в круглой проруби воду. Ведро глухо звякнуло и, не слетев с коромысла, окунулось в воду. Легко, словно это не стоило никаких усилий, извлекла она его оттуда, наполненное с краями, не расплескав ни капли. Когда, немного передохнув, брала ведра на коромысло, пришлось низко нагнуться. Лука прищурился от удовольствия, увидев, как обозначился под синей суконной юбкой ее широкий и круглый зад, как блеснуло белое кружево исподней рубахи. «Грех на такую бабу сердиться, – решил он с усмешкой. – Хорошо бы к ней салазки подкатить! Да ни черта оно не получится. Она только на язык крученая. С другим к ней не вдруг сунешься».

Марьяна попрощалась с ним и медленно пошла в бугор, ядреная, вся налитая здоровьем и силой. Глядя ей вслед, Лука решил найти предлог и наведаться к ней в гости.

– Что, паря, хороша Маша, да не наша? – раздался у него за спиной насмешливый голос неслышно подошедшего Никулы.

– Ты что же, ядрена-зелена, по майданам шатаешься, а прорубь не чистишь? – напустился на него Лука. – В отставку захотел? Мы это тебе, лодырь злосчастный, в два счета устроим. Тут по твоей милости последняя корова чуть до смерти не расшиблась. Вот потяну я тебя к ответу, так будешь знать…

– Проспал, паря, проспал! – виновато залебезил перед ним Никула. – Сейчас я эту прорубь в один момент в божеский вид приведу… Только коров в ней зимой одни дураки поят. Умные люди, те коров на ключ по морозу не гоняют. Они их дома теплой водичкой угощают. От этого у них и молоко не переводится.

В это время к проруби подъехал верхом на коне Ганька Улыбин. Услыхав слова Никулы, он спросил:

– Чего же тогда ты свою корову на ключ гоняешь?

– А, Ганьча! Мое почтенье, товарищ секретарь сельского ревкома! – повернулся к нему Никула. – На твой спрос ответ у меня короткий. Я ведь тоже в умных не числюсь. Умницей себя моя Лукерья считает, а меня давно в дураки определила. Слова сказать, холера, не дает. Сидит целый день под окошком, пялит глаза на улицу и курит папиросу за папиросой, чуть ли не с карандаш длиной, а коровы по-человечески напоить не желает… Как ты думаешь, у всех бабы такие пилы? Или это я один такой разнесчастный?

– Да нет, все одним миром мазаны, – ответил ему за Ганьку Лука. – Я за всю свою жизнь только раз такую встретил, которая мужика не пилила. Глухонемой она оказалась.

– Вот повезло ее мужику! Прямо позавидуешь… А тут с утра до вечера пилит и пилит. И в пролубщики она меня загнала, и на майдан шататься заставила. Какой мне интерес, скажи на милость, у Лаврухи по ночам околачиваться?

– Ну, интерес-то, положим, большой. Ты за зиму дарового вина, хвати, так банчков десять выдул. На это ты мастер.

– Вот уж это напрасно попрекаешь, – обиделся Никула. – Подадите раз в неделю стакан и считаете, что я больше всех выпил.

– Не ври, не ври! Ты вчера так нарезался, что смотреть противно было. Растянулся у курятника, во всяком дерьме измазался. Даже сейчас от тебя воняет.

– Да ведь все это через бабу. Жизни мне от нее нет. Загнала меня в пролубщики, батрачить на общество за гроши заставила.

– Тоже мне батрак выискался! – язвительно процедил Лука. – Раз в два дня поковыряться здесь с пешней – дело нетрудное. Кормушка это у тебя, а не работа.

Ганька поил коня и посмеивался. Никула, не желая сдаваться, плаксиво возражал:

– Ну не скажи! Вот как начнет пригревать, тут я еще намучаюсь. Днем все растает, хлынет вода с бугров, затопит обе проруби, а ночью замерзнет. Тогда только знай развертывайся. Так что это каторга, а не кормушка. Это тебе любой человек скажет.

Ганька уже собрался уезжать, когда на ключ приехал с бочкой на санях Иван Коноплев, отец Лариона, мобилизованного унгерновцами в свой обоз и до сих пор не вернувшегося домой. Никто в поселке не знал, что Ларион ушел с Унгерном в Монголию уже не обозником, а строевым казаком.

Иван Коноплев был коренастый, с чалой от проседи окладистой бородой, пожилой казак. Он постоянно носил на большом и указательном пальцах правой руки кожаные напалки. За это и прозвали его Иваном Сухопалым.

Взяв под уздцы запряженную в обледенелые сани сивую кобылу, Иван подъехал к самой проруби. Он поздоровался с Лукой, Никулой и Ганькой, вскинув к мохнатой шапке руку в пестрой варежке.

– Как она жизнь, Иван Леонтьевич? – осведомился у него Никула, щурясь от упавшей на ресницу снежинки.

– Да ничего, шибко не жалуемся, – ответил Иван.

– Про Лариоху ничего не слышно? Мы ведь с ним в одно время в обоз к Унгерну угодили. Я все их с Артамошкой домой сбежать подговаривал, да они коней с телегами потерять побоялись.

– Ежели живой, так где-нибудь мотается. Мы уж ждали, да и ждать перестали.

Не желая больше разговаривать, Иван заткнул за красный кушак варежки и взялся за сделанный из обрезанного ведра черпак, торчавший из бочки.

Никула подождал, не скажет ли он еще чего-нибудь, и, не дождавшись, пошел к часовне, на крыльце которой у него хранились пешня, метла, железная и деревянная лопаты. А Лука вдруг заинтересовался хомутом на кобыле Ивана. Хомут был с ременной, украшенной махрами и медными бляхами шлеей. Иван черпал воду, искоса наблюдая за Лукой. Это разожгло любопытство Ганьки, и он попридержал коня.

Лука тем временем подошел к кобыле, еще раз оглядел хомут и спросил:

– Слушай, Иван! Откуда у тебя этот хомут?

– Ниоткуда. Сам я его сделал еще до революции, – ответил тот, перестав черпать воду.

– Значит, своедельский, не купленный и не ворованный?.. А ну, подойди сюда да скажи вот при Ганьке, что это за буквы на нем? – приказал Лука.

На деревянных, красиво выточенных колодках хомута, пониже супони, виднелись написанные багряной краской две буквы: И и Л. Они хотя и выцвели, но были хорошо заметны. Иван, не торопясь, подошел с другой стороны, воровато глянул на буквы и, не задумываясь, ответил:

– Это, товарищ Ивачев, мое клеймо. Обозначает оно «Иван Леонтьевич».

– А может быть, «Ивачев Лука»? – спросил Лука, усмехаясь, обжигая Ивана полными злобы и бешенства глазами.

– Можно и так повернуть. Только хомут этот мой и клеймо мое.

– И не стыдно тебе, Иван? Врешь и не краснеешь!

– Я не вру, я правду говорю.

– Ах ты, гад! – взорвался наконец Лука. – Спер у меня хомут и открещиваешься. Вот тебе за это! – размахнулся он и ударил Ивана по уху.

– Караул! Убивают! – закричал Иван, заслоняясь от Луки руками. А тот неотступно наседал на него и бил то правой, то левой рукой, а сам исступленно орал:

– Семеновцы мой дом сожгли, семью по миру пустили! А вы, сволочи, все, что не сгорело, к себе перетаскали. Убить вас за это мало.

Прижав Ивана к стене часовни, он схватил его за горло, стал душить. Ганька спрыгнул с коня, бросился разнимать их. Он схватил Луку сзади за руки, начал уговаривать:

– Лука Иванович! Товарищ Ивачев! Нельзя же так. Раз виноват он, ты его в ревком тащи, а не бей.

– Уйди, Ганька, не мешай! – закричал Лука, не желая отпустить Ивана и стараясь отпихнуть от себя Ганьку. – Таких гадов на месте давить надо, а ты заступаться за него вздумал. Уйди, а то…

– Не уйду! – повис на нем Ганька. – Ты же сознательный человек. Стыдно мордобоем заниматься.

Увидев прибежавшего на шум Никулу, Ганька попросил:

– Помогай разнимать! Тут дело убийством пахнет. Чего стоишь как столб?

– Это не мое дело. Раз Лука Ивану морду чистит, он и ответит за рукоприкладство.

– Я тебе отвечу… Я тебе так отвечу… – прохрипел Лука и снова крикнул Ганьке: – Да отвяжись ты от меня, сопляк! Не суйся, куда не надо, а то и тебе попадет.

– Пусть попадает! А убивать человека не дам. У нас и без этого крови немало пролито, – твердил свое цепкий, увертливый Ганька.

Отпустив Ивана, Лука размахнулся, чтобы ударить Ганьку. Тот моментально присел, и удар пришелся впустую. Лука, потеряв равновесие, упал на лед. Иван воспользовался этим и бросился наутек. Пока Лука поднимался и приходил в себя, тот уже одолел крутой бугор и скрылся в улице.

– От меня не убежишь! – крикнул ему вдогонку Лука. – Я тебя на дне моря достану!..

Потом подошел к Ганьке, сжимая кулаки, спросил:

– Ты что, в защитники к Сухопалому подрядился? Вот возьму и утоплю тебя в проруби.

– Ну-ну, давай попробуй! Какую я тебе межу переехал? – бесстрашно глядя ему в глаза, спросил Ганька.

– Нашел за кого заступаться, барахло ты этакое, – сказал, остывая, Лука. – Небось сейчас к Семену пойдешь? Жаловаться на меня будешь?

– Конечно пойду! Он с тебя стружку снимет. Раз украл Иван твой хомут, подавай на него в суд, а не дерись.

– Пошел ты к такой матери! Молод, чтобы меня учить… Лопатин! – повернулся Лука к Никуле. – Отведи к Сухопалому его кобылу и скажи, чтобы в гости меня ждал. Я к нему сейчас с винтовкой приеду. Я ему покажу, как своих грабить.

Сказав это, Лука быстрым шагом пошел к себе домой, а Ганька поскакал к Семену. Ни дома, ни в ревкоме того не оказалось.

– Ты его в Царской улице ищи. Он к кому-то туда ушел, – сказал Ганьке ревкомовский сторож Анисим.

И Ганька поехал разыскивать Семена в Царскую улицу. А тем временем Лука прибежал домой, заседлал коня, схватил в избе со стены винтовку и отправился к Ивану Коноплеву. По дороге заехал к партизану Гавриилу Мурзину и позвал его с собой.

– Поедем! – согласился Мурзин. – Надо этого Сухопалого проучить. Он такой ловкач, каких не много найдешь. Он наверняка не один хомут приспособил.

Никула только что доставил в ограду Коноплева кобылу с бочкой, как туда нагрянули Лука и Мурзин. От крыльца на них бросился с хриплым лаем серый волкодав. Мурзин вскинул винтовку на руку, выстрелил и убил волкодава наповал.

На выстрел выбежали из избы жена и невестка Ивана. Завидев убитого волкодава, они заголосили.

– Где Иван? – наезжая на них конем, спросил Мурзин.

– Зачем он вам? Убивать хотите! Тогда лучше меня убивайте! – закричала жена Ивана, разрывая кофточку на себе.

– Убивать мы его, Матрена, не будем, а научим, как чужое добро воровать. Говори, где он у тебя.

В это время из раскрытых ворот завозни вышел Иван.

– Убивать приехали? – спросил он, шагнув навстречу Луке и Гавриилу. – Стреляйте, сила ваша.

– Будем мы об тебя руки марать, как же! Вот обыск произведем, – сказал Мурзин. – Ты лучше сам сознавайся, что ты у нашего брата прикарманил. Воровать ты мастак, как я погляжу.

– Давайте ищите. Ничего я, кроме этого хомута, не брал. Да и его в огороде нашел, валялся он там. Чтобы не погрызли собаки, я и подобрал его.

– Ври, ври! Так-то мы и поверили… Давай показывай свое хозяйство. А вы, бабы, – обратился Лука к причитающим женщинам, – не войте тут. Идите в избу и занимайтесь делом.

На беду Ивана в завозне у него оказалось штук десять литовок, добрая половина которых явно не принадлежала ему. В семье у него было всего четверо косцов, считая и сына Лариона.

– Откуда у тебя столько литовок, гад? – спросил Мурзин и ударил Ивана.

Тот упал на колени, расплакался и сказал:

– Простите, братцы! Черт попутал.

– Черт, говоришь? – схватил его за воротник и встряхнул Лука. – Паразит ты, одно слово – паразит. Убить тебя и то мало. Хотел на чужой беде богатым сделаться. Вот как двину тебя прикладом… У кого литовки украл?

Иван, продолжая плакать и давиться слезами, рассказал, что литовки взял на пепелище Северьяна Улыбина и Семена Забережного.

В это время в ограду влетели верхами на конях Семен и Ганька. У Семена за ремень был заткнут наган.

– Что тут происходит? – заорал он на вышедших из завозни Луку и Гавриила. – Самоуправством занимаетесь? Под суд угодить захотели?

– Раскопали мы тут такой клад, что только ахнешь, – ответил ему Лука. – Я думал, Иван один мой хомут свистнул, а у него оказались и веревки, и литовки, и даже чей-то дробовик. Он сам сознался, что есть у него и твои и улыбинские литовки.

– Вот как? – поразился Семен. – Ни за что бы не подумал.

Он слез с коня, прошел в завозню. Узнав среди других две свои литовки, сказал Ивану:

– Эх, Иван, Иван! Какой же ты все-таки подлец!.. Что теперь с тобой делать? Арестовать да в Завод отправить? Не виляй мордой, не виляй. Говори, что с тобой делать?

– Прости ты меня, Семен Евдокимович! – взмолился Иван. – Это меня жадность попутала. Пожалей, не губи, заставь за тебя Бога молить. Я ведь не один такой-то. Тут и еще есть вроде меня. Они тоже все, что попадало, к себе таскали.

– Кто они такие? Говори, раз заикнулся! – прикрикнул Семен.

– Архип Кустов больше всех таскал.

– Об этом говорить нечего. Таскал да все бросил, все нам досталось. Ты о тех говори, кто не за границей, а дома.

– И скажу, не побоюсь… Никула Лопатин улыбинское точило приспособил.

– Никула?! Вот подлец!

– Ничего не подлец! – закричал находившийся тут же Никула. – Точило улыбинское я брал, чтобы сохранить его. Как Ганька с матерью домой вернулись, я им назавтра же вернул. Можете Ганьку спросить.

– Это правда? – повернулся Семен к Ганьке.

– Правда.

– Ну, тогда извиняй, Никула. Молодец ты.

– Я, паря, на чужое не жадный, – расцвел в улыбке Никула.

– Еще про кого знаешь? – потребовал у Ивана Семен.

– Герасим Косых, когда председателем был, плуг у Сергея Ильича приспособил. Я это собственными глазами видел. Он у него и теперь под сараем стоит.

Герасим Косых, прибежав на шум, находился здесь же.

– Правда это, Герасим? – спросил Семен.

Герасим покраснел, но твердо ответил:

– Правда. Чего же доброму плугу без дела стоять. У меня белые в десять раз больше добра развозили да растаскали. Вот я и реквизировал этот купеческий плуг.

– Экий ты ловкий! – расхохотался Семен. – Значит, своим судом присудил чепаловский плуг себе?.. Придется тебе его вернуть в сельревком. Все чепаловское хозяйство принадлежит теперь ревкому. Мы им будем распоряжаться, а не ты. Скоро весна. Нам надо всю бедноту обеспечить семенами и сохами. Вот и отдадим плуг на подержание тому, у кого деревянной сохи нет.

Герасим, довольный тем, что все так хорошо кончилось, согласился немедленно вернуть плуг. Он тут же попрощался с народом и пошел домой, чтобы отвезти плуг в сельревком.

У Ивана Коноплева забрали хомут, литовки, дробовик и, сделав ему серьезное внушение, решили в суд на него не подавать.

– Хватит с него и разбитой морды, – сказал Лука. – Пусть живет да за нашу доброту Бога молит. Как ты, Ганька, думаешь? Простить? Или теперь, когда знаешь, что он и тебя обворовал, не простишь его?

– Ладно, не подкусывай! – огрызнулся Ганька. – Навел ты ему суд и хватит. Нечего его напрасно губить.

Обращаясь ко всем сбежавшимся в коноплевскую ограду мунгаловцам, Семен сказал:

– На первый случай решили мы Ивана простить. Пусть это будет ему уроком на всю жизнь. А теперь, граждане, моя просьба к другим. Кто взял что-нибудь у партизан, верните лучше сами подобру-поздорову. Иначе плохо будет. Найдем у кого-нибудь ворованное – будем в суд подавать. Будут таких судить как грабителей и мародеров. У всех у нас накипело на сердце. И пусть Иван теперь не жалуется на Луку. На месте Луки любой бы ему шею накостылял, а потом бы и в суд потащил. Намотайте это, как говорится, на ус.

Оставшись наедине с Лукой и Гавриилом, Семен устроил им крепкую головомойку:

– Не так, Лука, поступил, как надо. Зря ему кровь из носу пустил и обыскивать без моего разрешения стал. А ты, Гавриил, вместо того, чтобы отговорить товарища, подзуживать начал. Ладно, если Иван побоится заявить на вас, если же не струсит, тогда плохо придется. За самоуправство могут приварить штраф или принудиловку. Заставят в Заводе уборные чистить, ведь это позор. Запомните это на будущее и не давайте воли своим кулакам.

Назавтра утром Ганька, выйдя дать коню сена, увидел у себя на крыльце кем-то подброшенное отцовское седло. А Симону Колесникову подбросили на завалинку дугу и седелку, принадлежавшие его отцу.