Термометр у входа в центральную казарму показывал сорок семь градусов ниже нуля. Долину Ингоды и боковые распадки затопило сизым плотным туманом. Прижатый морозом к самой земле, он медленно клубился, оседал мохнатым инеем на крыши и деревья, на макушки телеграфных столбов. Ставшие толстыми, как канаты из белой пеньки, провода прогибались под тяжестью облепивших их ледяных кристаллов и грозили оборваться. Закутанные в тулупы часовые уже в пяти шагах не могли ничего разглядеть. На Ингоде с силой пушечных выстрелов лопался лед, с приглушенным грохотом проходили по линии невидимые в тумане поезда.

Только к десяти часам сквозь редеющий туман робко проглянуло красное солнце, стали видны деревья на вершинах ближайших сопок. К полудню туман совсем исчез. От него остались только пушистые шапки на всех столбах, заячий пух на крышах, горностаевые мантии на красавицах-соснах. Все это заблестело, запереливалось голубыми и серебряными огоньками на зимнем солнце.

Роман отдал распоряжение выстроить полк на обширном учебном плацу и, сопровождаемый Мишкой Добрыниным, пошел на станцию встречать нового командира полка. Он приезжал в двенадцать часов на пригородном поезде Чита – Кручина.

– Значит, распростишься сегодня с нами, Роман Северьянович? – спросил его Мишка, тяжело вздыхая.

– Приходится, Михаил, ничего не поделаешь. Другая жизнь пришла.

– А что за человека на твое место назначают?

– Не знаю. Я его в глаза не видел. Но думаю, что плохого не пришлют.

– Поживем – увидим, – подчеркнуто значительно сказал Мишка и умолк.

Только они вышли на перрон, как из-за поворота показался поезд. Он трижды рявкнул простуженно и басовито, выпустил облако белого пара, сбавляя ход.

На Песчанке сошло с поезда не больше десяти человек. Почти все они были военные. Один из них сразу обратил на себя внимание Романа. Одетый в крытую зеленым сукном и отороченную сизой мерлушкой бекешу, в заломленную назад папаху с красным верхом, шел он по перрону с серебряной саблей на боку. Он был гладко выбрит, широколиц и суров по виду. Квадратный подбородок и широко расставленные холодные глаза придавали ему выражение решительности и упрямства.

– Должно быть, этот, – сказал Роман Мишке.

– Сейчас узнаем. – И Мишка решительно направился к командиру, к которому присоединились теперь еще двое военных.

– Здравия желаю, товарищи командиры! – вскинув руку к папахе, приветствовал их Мишка. – Разрешите узнать, кто из вас будет вновь назначенный командир Одиннадцатого партизанского полка?

– Я! – ответил командир. – Только я приехал принимать не партизанский, а регулярный полк Народно-революционной армии. Так-то вот, товарищ! А вы что, из полка?

– Так точно! – рявкнул Мишка и повернулся к Роману, с сочувствием и жалостью глядя на него.

– Улыбин! – отрекомендовался Роман новому командиру.

– Прищепа! – едва поклонился тот и строго поздоровался: – Здравствуйте, товарищ Улыбин. А я представлял вас гораздо старше, – сказал он с легкой, больно задевшей Романа усмешкой. Романа так и передернуло.

– Мне неинтересно, каким вы меня представляли. Полк выстроен. Разрешите вас проводить к нему…

– Напрасно обижаетесь, товарищ Улыбин. Не я отбираю у вас полк, а реввоенсовет республики.

Слова Прищепы еще больнее задели Романа. Чувствуя, что ему нечего сказать в ответ, он нахмурился и замолчал.

Полк был выстроен у дощатой трибуны тремя смыкающимися под прямым углом шеренгами. Впереди центральной шеренги с развернутым знаменем полка стоял рослый знаменосец и два ассистента с шашками наголо.

Завидев приближающихся командиров, Егор Кузьмич Матафонов скомандовал высоким срывающимся голосом:

– Полк, смирно!

– Здравствуйте, товарищи партизаны! – поздоровался Роман, чувствуя, как то и дело у него перехватывает горло.

– Здравствуй, товарищ комполка! – дружно рявкнул полк, во все глаза разглядывая стоящих за спиной Романа военных. Многим уже было известно, что там находится новый командир полка.

Роман и военные поднялись на трибуну. Полк замер в ожидании. Собрав все силы, Роман обратился к партизанам с последним словом:

– Товарищи! Боевые друзья!.. Сколько бы я ни прожил на свете, всю жизнь буду гордиться тем, что командовал славным Одиннадцатым полком красных партизан Забайкалья. Никогда не забуду живых и мертвых героев полка, героев Убиенной и Богдати, Цугольского дацана и Тавын-Талагоя. Всем вам братское спасибо и низкий поклон. Сегодня я расстаюсь с вами, товарищи. Меня отзывают на другую должность. Тяжело расставаться с такими испытанными людьми, но приказ есть приказ. – Партизаны видели, как по щекам Романа медленно скатились и заледенели на усах две тяжелые слезы. А он еще крепче впился руками в перила трибуны и продолжал: – С сегодняшнего дня будет командовать вами новый командир, назначенный главкомом республики. Служите под его командой так же, как служили под моей. Ваш новый командир – товарищ Прищепа. Вот он. Представляю его вам… Да здравствует наша Народно-революционная армия! Да здравствуют ее новые бойцы, лихие орлы Одиннадцатого партизанского!..

– Ура!.. Ура-а!.. – грянули бойцы так громко и самозабвенно, что Роман был в душе уязвлен. Выходило, что люди были не очень расстроены разлукой с ним. От этого сразу пропала вся его растроганность, готовность прослезиться еще и еще. Червячок оскорбленного самолюбия все злее сосал его сердце.

После Романа решил выступить Прищепа, довольный тем, что бойцы не бузили, не протестовали против его назначения. Их аплодисменты, вызванные скорее всего заключительными лозунгами Романа, он принял на свой счет.

– Товарищи бойцы! – рявкнул Прищепа умеющим командовать голосом, резким и властным. – По приказу главкома товарища Блюхера с сего дня я принимаю команду над вашим полком. Для меня это немалая честь. Командовать такими бойцами почетно, и я буду гордиться этим, как гордился товарищ Улыбин. Знайте же, что отныне вы не партизаны, а бойцы Народно-революционной армии, призванной защищать свободу и независимость своей республики. Я надеюсь, что со временем заслужу ваше полное доверие и целиком оправдаю его. Узнав меня, вы станете жить со мною дружно и по-товарищески относиться ко мне. По службе я буду строгим и требовательным, а вне службы другом и товарищем любого из вас… Чтобы в будущем не было никаких недоразумений и нежелательных разговоров, я открыто заявляю, что я бывший офицер царской армии. Имел чин штабс-капитана. В Самаре меня мобилизовал в свои ряды Колчак. Прослужив у него несколько месяцев, я перебежал к красным. В рядах красных войск командовал ротой, батальоном и кавполком…

Угрюмым враждебным молчанием встретили бойцы откровенное признание Прищепы. Роман слышал, как многие из них зло и удрученно крякнули и даже выругались. А потом откуда-то из рядов донесся одиночный, словно удивленный голос:

– Офицер, значит?!

Партизаны как будто этого и ждали. Они все сразу загорланили, забушевали:

– Не надо нам такого командира!.. Катись на полусогнутых!.. Бывшему офицеру не подчинимся!.. К черту!..

– Товарищи!.. Тихо! – попробовал призвать партизан к порядку Прищепа, но никто не хотел его слушать. Люди распалялись все больше и больше, видя, что он продолжает невозмутимо стоять на трибуне. Роман решил прийти к нему на помощь. Он шагнул вперед и закричал:

– Ребята! Да чего же вы в самом деле? Перестаньте бузить! Плохого командира главком к вам не пришлет. Выходит, он знает товарища Прищепу с самой лучшей стороны…

Увидев, что Роман что-то кричит, партизаны постепенно умолкли и стали слушать. Говорил Роман долго, но не совсем искренне. В душе он был доволен, что ребята не подкачали и сбили спесь с Прищепы. Это льстило ущемленному самолюбию Романа. И говорил он только для того, чтобы показать свою полную непричастность к разыгравшемуся скандалу. Партизаны хмурились, ворчали, но не перебивали его.

Прищепа, решив, что все в порядке, снова выступил вперед, закрывая собой Романа. Не совсем обдуманно он спросил:

– Есть ли у вас какие-нибудь жалобы на старого командира?

Совершенно неуместный в таком положении его вопрос показался оскорбительным Роману и взорвал всех партизан.

– Слезай с трибуны, недорезанный! Катись туда, откуда явился! – раздались со всех сторон угрожающие крики.

На этот раз Роман не захотел унимать партизан. Слишком велика была его обида на Прищепу. Партизан стал уговаривать поднявшийся на трибуну Матафонов. Егор Кузьмич понял, что это уже настоящий бунт, который не доведет до хорошего. Ему было известно, что у главкома Блюхера суровый характер и тяжелая рука. Партизанский анархический душок выколачивал он из бойцов, не останавливаясь ни перед какими мерами. Он готовил армию республики к боям за освобождение Приморья и приучал ее прежде всего к железной дисциплине.

– Партизаны! – крикнул Матафонов. – Все вы меня знаете. Я вам худого не скажу. Как хотите, не одобряю я вашего поведения. Это же форменный бунт, анархия, чтоб ей сдохнуть. Не забывайте, что вы теперь не партизаны, а народоармейцы. Если не подчинитесь приказу главкома, вас силой заставят. А это будет на руку только нашим врагам.

Шум снова утих. На трибуну поднялся молодцевато подтянутый Мишка Добрынин.

– Разреши слово сказать? – обратился он к Роману.

– Обращайся со своей просьбой к товарищу Прищепе, – ответил Роман. – Я же не командир больше.

Прищепа, обманутый бравым видом Добрынина и его добродушной усмешкой, разрешил ему говорить. Мишка сбил на затылок папаху, решительно шагнул вперед.

– Товарищи партизаны! – заорал он на весь плац. – Что же это такое деется? Заслуженного и проверенного командира снимают и суют на его место бывшего офицера. Правильно это, я вас спрашиваю?

– Неправильно! – дружно отозвался весь полк. Прищепа налился кровью, Матафонов схватился за голову, а Роман злорадно усмехнулся. Ободренный Мишка продолжал:

– Может, Прищепа и лучше знает военное дело, чем наш Улыбин, да только неизвестно, кому от этого польза – мировой революции или международной гидре. Правильно я говорю?

– Правильно!.. Режь, не стесняйся!..

– Я предлагаю не подчиняться и просить, чтобы нам оставили старого командира, в семи кипятках варенного, испытанного и перепытанного. А товарищ Прищепа пусть возвращается в штаб и доложит об этом. Правильно я говорю?

– Правильно! – снова согласно отозвались бойцы и начали горланить пуще прежнего. Потом сотня за сотней повернулась налево кругом и двинулась с плаца к казармам.

Растерянный и возмущенный Прищепа повернулся к Роману, с бешенством в голосе сказал:

– Ловко вы все подстроили. Я, конечно, немедленно отправлюсь в штаб и обо всем доложу. Думаю, что вам от этого не поздоровится. Товарищ Блюхер сумеет навести порядок в полку…

– Ты мне эти гадости не говори! – оборвал его Роман. – Ничего я не подстраивал. Надо было самому умнее быть. Нашел время рассказывать о своем прошлом. Мог бы свою исповедь до другого раза отложить.

Когда Прищепа и его спутники удалились на станцию, к Роману подошел торжествующий Мишка:

– Ну, как оно получилось? Прокатили Прищепу на вороных?

– За каким ты чертом высказываться полез? Дубина ты этакая! Теперь беды не миновать. И тебя и меня могут под суд отправить.

– А как же мне было молчать, Роман Северьянович? Ведь ежели бы один Прищепа из офицеров был, это бы еще ничего. С ним и другой явился. Того здесь двое наших узнали. Раньше он у Семенова служил в чине сотника. Фамилия его Макаров. А как он теперь в красных оказался, это еще надо проверить. Ребята о нем шибко худо отзываются.

– Это правда? – спросил повеселевший Роман.

– Ребята клянутся и божатся, что правда.

– Ну тогда у нас есть козырь про запас. Пусть ребята напишут заявление об этом Макарове. Как приедет к нам комиссия разбирать наши дела, надо ей это заявление и вручить.

Расстроенный всем случившимся Матафонов посоветовал Роману немедленно скакать в штаб НРА и, если возможно, опередить Прищепу. Роман вскочил на коня и понесся в Читу.

Когда он явился к Острякову, Прищепа уже был там.

Не ответив на приветствие Романа, Остряков напустился на него с разносом:

– Вы что, под расстрел угодить захотели? Или думаете, что за прошлые заслуги вам все сойдет? Напрасно так думаете. Мы не в бирюльки играем. Мы организуем крепкую, дисциплинированную армию революционного народа и никому не позволим сеять анархию. Ни при каких обстоятельствах в полк вы больше не вернетесь.

– Прошу не кричать на меня! Я не из пугливых. Анархию я не разводил и разводить не собираюсь. А в том, что произошло, виноват один Прищепа.

Усмехавшийся до этого презрительно и злорадно Прищепа повернулся к Роману, сердито буркнул:

– Не валите с больной головы на здоровую. Зачем вы затеяли митинг? Вы своими словами взбудоражили партизан.

– Полк был выстроен не для митинга. Вы это не хуже меня знаете. А выступил я затем, чтобы попрощаться с бойцами и представить им нового командира.

– Довольно! Нечего препираться друг с другом, – оборвал их спор Остряков. – Вот приедет главком, тогда и рассудим, кто прав, кто виноват. Но самого строгого взыскания, Улыбин, вам не миновать.

В это время в кабинет вошел высокий и стройный адъютант главкома. Щелкнув каблуками и вытягиваясь в струнку, он сказал Острякову:

– Главком только что прибыл. Он просит вас явиться к нему вместе с товарищем Прищепой и немедленно вызвать в штаб командира Улыбина.

– Он уже здесь. Сам прибыл… Пойдете вместе с нами, – сказал Остряков Роману.

«И что оно только будет сейчас? – думал Роман, шагая следом за Остряковым. – Если и Блюхер такой же, не миновать мне трибунала».

В приемной Блюхера Остряков сказал Роману и Прищепе:

– Обождите здесь. – И, пригладив волосы, одернув френч, скрылся за обитыми черной клеенкой высокими дверями.

Через несколько минут он выглянул из кабинета, сказал:

– Проходите оба.

Блюхер встретил их, стоя за массивным письменным столом с двумя телефонами и чугунным письменным прибором, по обе стороны которого стояли стаканы трехдюймовых снарядов с цветными карандашами и ручками. Три ордена Красного Знамени украшали его грудь. Он оказался смуглым и красивым, среднего роста человеком лет тридцати с небольшим. У него были густые, зачесанные назад каштановые волосы, аккуратно подстриженные небольшие усы. Он походил на многих кареглазых и чернобровых, умеющих следить за своей внешностью партизан из казаков. Поставь его вместе с ними в строй и ни за что не подумаешь, что он не Иванов или Сидоров, а Блюхер. «И никакой он не немец», – успел подумать Роман, пока Блюхер молча разглядывал его и Прищепу спокойными внимательными глазами.

– Кто из вас Улыбин? – наконец обратился он к ним.

– Я Улыбин, товарищ главком!

– Доложите, что у вас там произошло.

– Полк был построен для встречи с новым командиром. Как старый командир, я коротко попрощался с ним и представил бойцам товарища Прищепу. Все сперва шло хорошо. Но товарищ Прищепа сам все испортил. С места в карьер объявил, что он бывший офицер, служивший у Колчака. Он полагал, что своей искренностью настроит людей в свою пользу, а вышло наоборот. Сами знаете, какое отношение у партизан к офицерам.

– Это отношение надо ломать, товарищ Улыбин. А вы, кажется, не очень старались.

– Я же не знал, товарищ главком, что Прищепа – бывший офицер. Если бы я знал об этом раньше…

– Ну тогда дело было бы гораздо хуже, – усмехнулся Блюхер. – Верно я говорю?

– Нет, неверно. Я понимаю, что нельзя всех бывших офицеров стричь под одну гребенку. Настраивать бойцов против товарища Прищепы я не собирался. Когда они стали кричать, что не подчинятся офицеру, я выступил и сделал все, чтобы успокоить их.

– Это правильно, товарищ Прищепа?

– Не совсем, товарищ главком. Сначала Улыбин усердно уговаривал своих людей. Но после моего вторичного выступления, когда буза вспыхнула с новой силой, он не проронил ни слова. Он прятался за мою спину и потихоньку злорадствовал.

– Вот как! Даже злорадствовал? Что же это вы, товарищ Улыбин? Двурушничали, выходит? – с повеселевшими глазами спросил Блюхер.

– Я не двурушничал. Прищепа после одной глупости выкинул другую. Он не придумал ничего умнее, как взял да спросил бойцов, есть ли у них жалобы на меня. Зачем это ему понадобилось, я не знаю. Но его вопрос взорвал бойцов и обидел меня.

– Я действовал согласно уставу, товарищ главком! – вмешался Прищепа.

– Согласно уставу? – рассмеялся Блюхер. – А где же была у вас голова? Нужно было подумать, прежде чем задавать такой вопрос. После него Улыбину поневоле пришлось молчать. На его месте я поступил бы точно так же… Я думаю, что все ясно, товарищ Остряков. Назначение Прищепы придется отменить. В данном случае он не проявил достаточного такта… Вы можете быть свободны, Прищепа. Мы тут обсудим, куда вас послать. А вы, товарищ Улыбин, останьтесь.

Когда Прищепа ушел, Блюхер пригласил Романа садиться.

– Вы правильно сделали, примчавшись немедленно в штаб. Теперь я вижу, что Прищепа информировал товарища Острякова недостаточно объективно. Я думал, что в полку форменный бунт начался.

– Ну, до бунта здесь далеко, товарищ главком. Если бы Прищепа не признался, что он бывший офицер, все было бы в порядке. Я сначала даже обиделся на своих бойцов, когда они встретили Прищепу аплодисментами. Я думал, что они меня больше любят.

– Даже так было? – окончательно смягчился Блюхер. – Понимаю, понимаю… Это хоть до кого доведись – неприятно. Значит, мы можем спокойно посылать на ваше место другого товарища.

– Нет, товарищ главком!

Блюхер сразу перестал улыбаться и с некоторым раздражением спросил:

– Это почему же?

– Вместе с Прищепой приезжали еще два командира. Я не знаю, что это за люди, но в одном из них партизаны узнали бывшего семеновского сотника Макарова.

– Это верно? – повернулся Блюхер к мотнувшему головой Острякову.

– Верно. Но я не знал, что Макаров тоже офицер. В анкете у него сказано, что он служил у Семенова в чине вахмистра и перешел на нашу сторону еще летом в девятнадцатом году.

– Придется выяснить, кто он в самом деле. Если он окажется сотником, да еще скрывшим это, боюсь, что бойцы будут правы в своем недоверии к нам. Скажите начальнику Особого отдела, чтобы он занялся этой историей.

– Слушаюсь!

– Ну а вы не в обиде, что мы снимаем вас с командиров полка? – спросил Романа Блюхер.

– А на что же тут обижаться? Вам виднее.

– Обижаться, конечно, нечего. Мы вас достаточно знаем. Пока есть возможность, надо подучиться немного, Улыбин. Побудете с годик в училище, а там получите новое назначение. Испытанные и грамотные командиры нам позарез нужны. Повоевать еще придется. В Приморье братья Меркуловы сколачивают земскую рать, а в Монголии Унгерн в силу входит… Вы пока возвращайтесь в полк. Как только выяснится все с Макаровым, я приеду к вам, чтобы откровенно поговорить с народом. Очень возможно, что придется не только призывать к подчинению, но и извиниться. Я знаю, что за народ забайкальцы и сибиряки. В прошлом году, когда моя дивизия стояла в Усолье-Сибирском и Черемхово, влились в нее несколько сотен молодых партизан Восточной Сибири и Западного Забайкалья. Когда нас перебросили на запад, нам пришлось драться с Врангелем за Каховский плацдарм на Днепре, а осенью штурмовать Перекоп, сибиряки показали тогда себя бесстрашными, умелыми и преданными бойцами Красной армии. Они не испугались английских броневиков и танков, хотя сроду не видывали их; они шли по горло в воде через Сиваш, рвали руками колючую проволоку на Чонгарских позициях, опрокидывали в штыковом бою отборные офицерские роты. Два моих ордена помогли мне получить забайкальцы и сибиряки. Этого, Улыбин, я не забыл и не забуду.

– Вот как! – удивился Роман. – А я и не знал, что наши забайкальцы на Врангеля ходили.

– Ходили, Улыбин, ходили. Многих я с тех пор помню по именам и фамилиям. Фамилии тут у вас забавные, в России таких нет. Рудых, Черных, Сизых, Широких, Беспрозванных, Бесхлебных… Этих я особенно запомнил. Представил их к ордену Красного Знамени. Первыми ворвались в окопы дроздовцев…

– Теперь мне понятно, почему вас прислали в ДВР главкомом, – улыбнулся Роман. – Раньше я, грешным делом, думал, что сроду не бывали вы в наших местах. А вы, выходит, Сибирь освобождали.

– Ты еще, пожалуй, меня за немца считаешь? – переходя на ты, весело спросил Блюхер.

– Да есть такая мыслишка, – смутился Роман.

– Ну так знай, что я самый настоящий русский. Фамилия моя Медведев. Блюхером прозвал в насмешку моего отца, старого солдата, помещик, у которого он работал кучером. А сам я стал Блюхером после того, как в тюрьме за участие в революционной работе отсидел. Царские жандармы знали меня как Медведева и следили за мной во все глаза. Вот и пришлось мне махнуть из одного конца России в другой и фамилию переменить. С тех пор и хожу в Блюхерах… Так, значит, ждите меня. На днях приеду, – сказал, поднимаясь со стула, Блюхер.

Вернувшись в Песчанку, Роман первым делом пошел по казармам разговаривать с бойцами. Весть о том, что Прищепа к ним не вернется, а дело Макарова расследуется, успокоила бойцов, и они стали готовиться к приезду главкома.

Блюхер приехал в полк вечером под воскресенье. С бойцами он встретился не на плацу, а в клубе. Они уже знали от Романа, что он выходец из семьи потомственных рабочих. Прежде чем стать главкомом НРА, был командиром партизанского отряда на Южном Урале, командовал полком и дивизией в Пятой армии. Дивизия его прошла с боями от Оренбурга до Усолья-Сибирского. После краткого отдыха была переброшена на врангелевский фронт, участвовала в штурме Перекопа. После разгрома Врангеля Блюхер вернулся в Забайкалье и был назначен главкомом. Но больше всего бойцам запомнился тот факт, что Блюхер первым во всей Красной армии был награжден орденом Красного Знамени.

Где надо, Блюхер умел быть суровым и непреклонным. Но в данном случае решил он действовать не приказанием, а убеждением. Он умел разговаривать с бойцами и знал, что сумеет навести среди подавляющей массы бывших партизан железную дисциплину, не прибегая к жестоким мерам. Партизаны уже догадывались об этом и встретили его появление бурными аплодисментами.

– Товарищи! – обратился он к ним. – Пока вы не приняли нашей армейской присяги, вы еще не бойцы Народно-революционной армии. Если выразиться по-старому, вы, отлично воевавшие в партизанах, сегодня только новобранцы. Именно по этой причине Реввоенсовет республики обязал меня встретиться с вами вот в такой обстановке. Я охотно согласился на это потому, что на этот раз мы и сами кое в чем не правы. Мы знали, посылая к вам Прищепу, что он бывший офицер, но не знали, что он поведет себя слишком нетактично. Он не будет вашим командиром не потому, что он бывший офицер, а потому, что он недостаточно умен для этого.

Почему мы сменяем вашего старого командира? Мы решили, что ему необходимо сейчас подучиться. После этого он снова вернется в армию и займет соответствующее его знаниям и способностям место. Возможно, он получит полк, а возможно, и бригаду.

Вашим новым командиром будет товарищ Аркадьев. Он тоже бывший штабс-капитан, но человек проверенный. Он не будет искать у вас дешевой популярности, будет суровым и требовательным. Но вы должны знать, что этого требует от него реввоенсовет республики. Нам нужна дисциплинированная и высокосознательная армия, чтобы успешно громить последних недобитых врагов. Я требую, чтобы вы подчинялись своему новому командиру и настойчиво готовились к будущим боям.

Прервав свою речь, Блюхер нагнулся и поднял брошенную ему записку. Прочитав ее, сказал:

– Здесь меня спрашивают, что выяснилось относительно приезжавшего с Прищепой Макарова, в котором опознали бывшего семеновского сотника. Да, Макаров оказался не тем, за кого себя выдавал. У него были для этого очень серьезные причины. Могу сказать, что он сейчас арестован и находится под следствием. С теми, чьи руки обагрены кровью революционных рабочих и крестьян, республика поступала и будет поступать самым беспощадным образом. Служите ей и знайте, что она не предаст, не изменит делу революции, делу Коммунистической партии и нашего вождя товарища Ленина.