В шести верстах от Читы находится военный городок Песчанка, где отбывали действительную службу многие поколения забайкальских казаков. По сосновому редколесью широко разбежались там кирпичные и деревянные казармы, выбеленные известью конюшни и склады, обнесенные колючей проволокой или глухими заборами. С трех сторон окружили Песчанку невысокие лесистые сопки, а с четвертой – вплотную подступила река Ингода, текущая в живописной горной долине. Берега ее украшают сосновые и березовые леса, черемуховые заросли и большие одинокие ивы на пойменных лугах.

В первых числах января на Песчанку прибыл со станции Оловянной полк Романа Улыбина. После того как разъехались по домам партизаны старших возрастов, в полку осталось всего четыреста пятьдесят человек. Им предстояло теперь стать бойцами регулярной Народно-революционной армии ДВР.

Разместив лошадей в просторных, вычищенных к их приезду конюшнях, партизаны вымылись в бане, переоделись в полученное белье и стали расходиться по казармам, украшенным кумачовыми транспарантами и гирляндами зеленых сосновых веток. Светлые, хорошо натопленные казармы привели их в отличное настроение. После сытного обеда в столовой одни улеглись отдыхать на железные койки, аккуратно застланные трофейными японскими одеялами, другие начали строчить письма, читать военную газету республики «Боец и пахарь», а третьи отправились в прилегающую к городу деревушку того же названия.

Покончив с размещением бойцов, Роман отправился со своим ординарцем в Читу, где ему надлежало явиться к начальнику штаба НРА, доложить о прибытии полка и выяснить свою дальнейшую судьбу. Поехали они не на поезде, а на конях по лесной, бегущей с сопки на сопку дороге.

Клонился к вечеру ясный морозный день. Сказочно красивым был в этот час дремучий бор в своем зимнем убранстве. Над густым темно-зеленым подлеском бронзовыми колоннами возвышались мачтовые сосны. Золотисто зеленели на солнце их кроны, синие тени стволов ступенями бесконечной лестницы лежали на дороге, усеянной конским пометом и хвоей. Изредка среди сосен встречались серебряные от пушистого инея березы. Дымчато-голубые полосы света насквозь пронизывали стынущий в снежном безмолвии лес, розовыми отблесками играли на каменных глыбах придорожных скал. Где-то высоко над головой, перелетая с ветки на ветку, резвились и попискивали красногрудые снегири, каркал, пролетая вдоль просеки, зимующий вблизи городских построек грузный ворон. С безотчетной радостью слушал Роман попискивание снегирей, простуженное карканье ворона, любовался неповторимо прекрасным видением снега и зелени, солнечных лучей и ледяной синевы небес. Растрогала и согрела его душу великая кудесница и чародейка зима, унесла мысли в невозвратные прошлые дни. Он увидел себя вдруг в такую же предвечернюю пору на накатанной до блеска дороге. Он ехал тогда домой из Лесной коммуны. Он рисковал собой, чтобы побывать дома, повидаться с фронтовиками, встретиться тайком ото всех с овдовевшей Дашуткой. Восхищаясь втайне своей безрассудной удалью, он хотел удивить своим приездом родных и больше всего Дашутку.

Но встреча с Дашуткой произошла совсем не так, как хотелось ему. Чудом спасшийся от ареста, оказался он после бани на сорокаградусном морозе в унтах на босую ногу. Долго добирался лунной ночью до заимок, надеясь там обогреться, добыть коня и уехать обратно. О встрече с Дашуткой забыл и думать. Но нежданно-негаданно свела его с ней судьба, растерянного, промерзшего до костей и голодного. До сих пор не мог он вспомнить без стыда, в каком жалком виде предстал перед ней. Узнав, какой избежал он опасности, Дашутка сделала все, чтобы помочь ему. Время, проведенное с ней на заимке, навсегда породнило их. Но не суждена была им совместная жизнь, о которой мечтали они. Белые насильники довели Дашутку до того, что она полоснула себя ножом по горлу. Известие о ее гибели дошло до Романа в дни ожесточенных июньских боев, когда некогда было предаваться безутешному горю. В то время ежедневно гибли рядом с Романом десятки родных и близких ему людей. Так что весть о новой горькой утрате не сломила, а только еще больше ожесточила его и заставила биться с врагами, не щадя себя.

Но не суждено ему было погибнуть в тех боях. Он благополучно дожил до мирных дней. Время еще не залечило его рану. Она болела, но уже не кровоточила, не повергала в тоску и отчаяние, как это было в минуту коротких передышек полгода тому назад…

С невысокого перевала увидел он утопающую в синем морозном дыму Читу, отроги Яблонового хребта на северо-западе, черный дым над трубой городской электростанции и огромный собор на центральной площади. Площадь была памятна Роману по уличному бою в августе восемнадцатого года. Еще тогда он услыхал от кого-то, что собор на ней назывался кафедральным, но что это значило – не знал до сих пор.

Чтобы добраться до штаба НРА, пришлось спуститься на главную читинскую улицу и проехать по ней из конца в конец. Широкая и прямая, она показалась Роману необыкновенно красивой и оживленной. На ней почти не было снега. Он быстро перемешивался здесь с сыпучим песком, и всю зиму в улице громыхали телеги и пролетки. Много двигалось их и сейчас навстречу ехавшему шагом Роману. Ломовые извозчики в широких штанах и телогрейках везли с вокзала мешки с мукой, мерзлые бараньи туши и каменный уголь в сколоченных из досок и плетенных из прутьев коробах. Их обгоняли рессорные пролетки легковых извозчиков, восседавших на козлах в тулупах и дохах. По каменным и дощатым тротуарам двигались во всех направлениях пешеходы, бежали из школ ученики с ранцами за плечами, проходила с оркестром какая-то воинская часть в дубленых полушубках и косматых папахах, которые со времен Русско-японской войны назывались маньчжурскими.

Проезжая большое, занимающее целый квартал здание с изразцовыми стенами, Роман увидел на стене у парадного входа черную с золотыми буквами вывеску. На ней было написано: «Совет министров Дальневосточной республики». Затем ему бросилось в глаза сожженное семеновцами при отступлении здание лучшей в городе гостиницы «Селект». В провалы окон он увидел скрученные огнем железные балки, черные от копоти и местами рухнувшие стены. По стенам расхаживали какие-то сорванцы в немыслимых лохмотьях.

– Вот черти! Сорвутся – костей не соберут, – сказал Роман ординарцу. – И чего только родители смотрят?

– Это все горькая безотцовщина. Беспризорниками их зовут, – пояснил знающий ординарец и тут же спросил: – А знаете, что это за здание?

– Говорят, гостиница раньше была.

– Это при царе, а при белых здесь семеновская контрразведка помещалась. В подвалах арестованных битком набито было. Там их пытали, там и в расход выводили. Семеновцы и сожгли его, чтобы замести следы своих преступлений.

Дальше на ступенях скупо освещенного одноэтажного дома со стеклянными дверями шумела и толкалась большая толпа девушек, военной и штатской молодежи. Рядом с дверями висели два ярко намалеванных плаката.

– Что это за плакаты развешаны? Не знаешь?

– Это не плакаты, товарищ Улыбин. Афиши это. Здесь иллюзион находится. Живые картины показывают. Видали или не доводилось?

– Сроду не видал. Надо будет как-нибудь собраться.

– Обязательно сходите. Не пожалеете, – сказал ординарец.

В штабе НРА Роман предъявил свои документы дежурному командиру с красной повязкой на рукаве суконного френча, с большими накладными карманами на боках и на груди.

– Присаживайтесь, товарищ. Прошу минуточку обождать. Сейчас я доложу о вас, – сказал он с отменной вежливостью и стал звонить по стоявшему на столе телефону.

– Товарищ начальник штаба! Докладывает дежурный по штабу Верещагин. Здесь прибыл командир Одиннадцатого партизанского полка товарищ Улыбин… Немедленно проводить? Слушаюсь…

Начальник штаба Остряков, бритоголовый коренастый мужчина среднего возраста, в синих бриджах и белых бурках с загнутыми голенищами, встретил Романа на средине своего просторного кабинета. На малиновых петлицах у него были нашиты красно-синие ромбы, над левым карманом коричневого френча сверкал орден Красного Знамени на алой розетке.

– Здравствуйте, товарищ Улыбин! – крепко пожимая Роману руку, сказал он голосом радушного хозяина. Глаза его доброжелательно улыбались. – Рад познакомиться. Прошу садиться.

Роман присел к столу на обитый коричневой кожей стул с высокой резной спинкой. Пока Остряков задергивал на стрельчатых окнах шелковые шторы, Роман разглядывал кабинет с лепным потолком и хрустальной люстрой, с большой картой Дальнего Востока на стене.

– Когда прибыли, товарищ Улыбин? – спросил Остряков, усаживаясь за стол и делаясь официальным.

– Сегодня в одиннадцать часов.

– Как устроились на новом месте?

– Хорошо. Встретили нас как полагается. Все было приготовлено к нашему приезду.

– Так и должно быть. Сколько людей в вашем полку?

– Всего четыреста пятьдесят человек. Почти половина разъехались по домам.

– Как настроены бойцы? Охотно идут в Народно-революционную армию?

– Настроение неплохое. Война, конечно, надоела, но понимают, что служить надо.

Остряков постучал по столу спичечной коробкой, помедлил и спросил:

– Скажите, товарищ Улыбин, вы были выборным командиром полка?

– Нет, меня не выбирали. Командовать полком меня назначил наш комкор Кузьма Удалов, а штаб партизанской армии утвердил мое назначение.

– Как отнесутся ваши партизаны к тому, что командовать полком будет назначен другой товарищ?

Роман вспыхнул, выпрямился на стуле, резко ответил:

– Не могу знать. Сам я готов служить кем угодно и где угодно, а о бойцах ничего не скажу. Но думаю, что никакой бузы не будет. Ребята поймут, что так надо.

– Я очень рад, что вы отнеслись спокойно к моим словам, – усмехнулся Остряков, от которого не ускользнуло, как дернулся на стуле Роман. – Хорошо, что вы не переоцениваете самого себя, не ударяетесь в амбицию. Мы вас знаем и ценим. Вы показали себя способным командиром партизанского полка. Мы собираемся послать вас в военно-политическое училище, а на ваше место назначим командира, имеющего специальное военное образование. Мы создаем регулярную армию, и нам нужны командиры, знающие свое дело, способные научить бойцов всему, что требуется в современных условиях… Кстати, какое у вас образование?

– Учился пять лет. Окончил двухклассное станичное училище.

– Значит, человек вы достаточно грамотный. Думаю, что дело с вашим зачислением в училище будет легко улажено. Подучитесь, а там снова пойдете командовать батальоном или полком… Завтра к вам прибудет новый командир. Сдадите ему полк, а сами явитесь в распоряжение начальника отдела кадров товарища Головина.

От Острякова Роман вышел обиженный и возмущенный. Ему казалось, что Остряков разговаривал с ним пренебрежительно и поступил совершенно несправедливо. «Выходит, не гож я стал. Учиться отправляют, – думал он с горьким смешком. – Поучат, а потом еще поглядят, куда можно будет сунуть. Только я им не писарь, не интендант, а боевой командир. Я человек известный, меня все Забайкалье знает. Воевал не хуже других. Недаром Удалов меня в пример ставил. А тут живо рассудили по-своему. Явились на готовенькое, забрали все в свои руки и распоряжаются», – горячился он, имея в виду всех, кто пришел в Забайкалье с Пятой армией, забыв о том, как долго и страстно ждал ее прихода вместе со всеми.

– Ну, как дела, товарищ Улыбин? Все в порядке? – спросил его дожидавшийся с конями у подъезда ординарец.

– В порядке… С полка сняли. Учиться отправляют. Нам, говорят, неграмотные не нужны.

– Да что это они, безголовые, что ли? Такими командирами швыряются, – не очень искренне возмутился ординарец. – А вы шибко не расстраивайтесь. Учиться дело не плохое. Подучитесь, а там, глядишь, и на дивизию поставят.

– Поставят, дожидайся… Ты вот что. Поезжай куда-нибудь на постоялый двор, я тут пройдусь в одно место. Только скажи, где тебя искать потом?

– На Албазинской улице. Спросите постоялый двор Мошковича. Это недалеко от главной.

Ординарец уехал, а Роман пошел разыскивать дядю Василия Андреевича, работающего в Дальбюро ЦК РКП(б). На работе дяди не оказалось. Узнав его адрес, Роман решил побывать у него на квартире.

У ворот городского сада, недалеко от ресторана «Сибирское товарищество», повстречался Роману командир Второго полка Косякович в сбитой набекрень папахе и распахнутой шубе-борчатке. От него изрядно разило вином.

– Здорово, Улыбин! – обрадованный неожиданной встречей, закричал Косякович. – Откуда ты тут взялся? Я слышал, что тебя на Ононе стоять оставили, а ты по Чите слоняешься.

– Перебросили нас вчера на Песчанку.

– А сейчас откуда?

– Из штаба НРА, от Острякова.

– Ну и как? Оставили командиром или тоже по шапке дали?

– По шапке. Учиться, говорят, пойдешь.

– Вот и мне то же самое сказали. А как в моем возрасте учиться? Да я одну таблицу умножения, хоть на куски меня режь, не выучу. Она у меня еще в детстве охоту к ученью отбила, а теперь и подавно. Выходит, надо мне домой подаваться. А что я там буду делать? Ни избы, ни хозяйства не осталось. Там у меня только больная баба да голодные ребятишки. Придется, должно быть, в работники или сторожа подаваться. Как был, выходит, Косякович голью перекатной, так и останется. За что же я тогда, Улыбин, воевал? За что шесть лет лоб под пули подставлял?

– Врешь, знаешь, за что головой рисковал, – усмехнулся Роман. – Не прикидывайся глупым.

– Я не прикидываюсь, я правду говорю. Раньше знал, а теперь ни черта не понимаю. Подсунули нам вместо советской власти какой-то «буфер», министров над нами поставили. Как думаешь, всерьез это затеяли?

– Конечно всерьез. Только «буфер» этот не надолго.

– Ну, это вилами на воде писано. Ты вот походи по городу да посмотри, что здесь творится. Здесь, брат, появились на божий свет такие партии, о которых мы и думать забыли. Я здесь одних центральных комитетов этих партий чуть не дюжину насчитал. А всем им советская власть поперек горла стоит. Дадут им волю, и все они на старый лад повернут. До того они нас доведут, что царя себе выбирать заставят. Раскатать бы их всех к такой матери, чтобы и не воняло ими.

– Брось горячку пороть, товарищ Косякович. Надо пожить да посмотреть, что дальше будет. По-моему, Ленин зря бы на этот «буфер» не согласился. Он побольше нашего знает, подальше видит.

– Согласиться он согласился, это верно. А только откуда нам знать, что все здесь делается, как Ленин думал?

– Ну ладно, Фома Ильич. Рад был повидаться с тобой, а теперь извини. Некогда мне. Надо на Песчанку возвращаться.

– Нет, ты постой, постой. Чего же так-то? Поговорим давай.

– Да ведь холодно. У меня уже ноги замерзли.

– А мы давай в ресторан зайдем, обогреемся. Вина тут хоть залейся. Были бы деньги.

– Нет у меня, Фома Ильич, ни копейки.

– Зато у меня есть. Мне вчера по случаю отставки сто рублей золотом отвалили. Вспрыснуть встречу есть на что. Пойдем!

Но Роман наотрез отказался и пошел разыскивать Софийскую улицу, где жил Василий Андреевич.