В солнечный январский полдень распахнулись в поселке дворы и ставни брошенных богачами домов. Новые хозяева принялись наводить порядок в настуженных, по-нежилому угрюмых кухнях и горницах. В очищенных от холодной золы русских печах и плитах с веселым треском загорелись припасенные для такого случая дрова. Широкие непрерывные ленты дыма медленно потянулись из печей в заиндевелые дымоходы. Скоро оттуда начали падать на давно не беленные шестки и разлетаться брызгами черные от сажи капли. Они тут же испарялись, оставляя после себя крепко въедавшиеся в известь темные крапины.

Всем, кто в этот час шел и ехал мимо оживших домов, казалось, что стала светлей и нарядней улица. Она улыбалась солнцу всеми своими окнами. Из труб валил густой клубящийся дым. Порывистый ветер, налетая от Драгоценки, рвал его в клочья, низко прибивал к земле или уносил в глубокое раздолье неба.

Семен, вынужденный задержаться с новосельем из-за болезни Алены, не удержался и пошел поглядеть, как устраивались люди на новое жительство. Первым на его пути оказался дом Иннокентия Кустова, в который переезжали Авдотья Михайловна и Ганька. В просторной кухне у них давно топилась русская печь и пристроенная к ней плита. Авдотья Михайловна белила стены, а Ганька оклеивал бумагой только что вставленные и законопаченные зимние рамы.

Семен поздоровался с ними, поздравил с новосельем.

– Спасибо, Семен Евдокимович! Рады мы, что снова с тобой соседями будем. Как Алена у тебя сегодня?

– Получше теперь. Хворь на перелом пошла… Гаврюха у тебя ладный вымахал. Перерос, однако, Романа-то.

– А где теперь наш Роман? Об этом ты мне толком так и не сказал ничего.

– Скорее всего, в Чите. Слышал я, что его полк на Песчанку перевели. Роман молодой, ему еще служить да служить, как медному котелку.

– Три года воевал, и все ему мало. Мог бы уже и домой вернуться.

– Время не пришло. Придется и послужить, и повоевать… А как вы живете?

– Да всяко приходится. Спасибо брату Федору и Марфе Андреевне – не забывают нас. Нет-нет да и пришлют что-нибудь.

– Значит, Меньшовы не за границей?

– Нет, все дома живут. Теперь они и хлеб сеют, и сено косят на своей стороне, а не на китайской. У китайцев землю больше не арендуют.

Помолчав, Семен обратился к Ганьке:

– Ты почему на партизанской сходке не был?

– А меня никто не приглашал.

– Это Герасим, холера, про тебя забыл. Я его выругаю за это. Нечего тебе в стороне от наших дел быть. Придется запрягаться в общественную работу. Мы ведь тебе службу нашли. Без тебя тебя женили. Хотим писарем сельревкома сделать. Ты как, согласишься на это?

Ганька залился ярким, во все щеки румянцем, доверчиво улыбнулся Семену и твердо ответил:

– Соглашусь.

Авдотья Михайловна напустилась на него:

– Вот как наши-то!.. Он согласен. Да ты бы хоть спросил сперва, будут ли тебе на прокорм давать. А потом какой же из тебя писарь? Вон раньше Егор Большак действительно на писаря походил. Разговаривал с казаками как генерал, очки без надобности носил и охулки на руку не давал. Со всех и за все брал.

– При новой власти нам такие писаря не нужны. Взяточников нам не надо. Пусть Егорка, если и вернется, свой хлеб по-другому теперь зарабатывает.

– Все это так, да какой же из Ганьки писарь, когда и по годам он недомерок. Он вам так написарит, что потом сам черт в его писанине ноги сломает.

– Ничего, что молодой. Грамота у него добрая – все-таки пять лет учился. Правда, по-хорошему ему бы дальше учиться следовало. Только, видно, годик-другой подождать придется. Время все еще тревожное, да и возможности никакой нет у парня. Так что пускай в писарях послужит. Платить будем, на еду и одежду заработает.

– А старого писаря куда денете? У нас ведь какой-то приезжий писарит. Где его Герасим выкопал – никто толком не знает. Вид у него совсем не писарский.

– Знаю я его. Это Степан Харин. Он раньше в станичном правлении писарем работал. Пьяница, каких редко встретишь… Ну ладно, наговорился с вами, пойду погляжу, как другие устраиваются. – Семен попрощался и пошел дальше.

У Луки Ивачева мать и жена спозаранку жарко натопили кухню и горницу. Горница была выбелена, крашенный охрой пол в ней вымыт, немудрящая мебель расставлена по местам. Анна Григорьевна, мать Луки, в подоткнутой юбке и надетых на босые ноги старых галошах стояла посредине комнаты и оглядывалась по сторонам.

– Что, Анна Григорьевна, налюбоваться не можешь? – спросил ее Семен.

– Да нет, я не любуюсь. Как будто и все на месте у меня здесь, а чего-то не хватает. Никак не могу сообразить чего, вот и стою, бездельничаю. – Вдруг она всплеснула руками и вскрикнула: – А, догадалась, Семен, догадалась-таки. Ведь икон у меня не хватает, от этого и кажется передний угол совсем пустым.

– Так за чем же дело стало? Бери иконы и ставь на божницу. Это не запрещено.

– А где я их возьму? Наши иконы вместе с избой сгорели. Барышниковы дом бросили, а иконы с собой увезли за границу. Просто не придумаю, где и взять мне их. Раньше ими торговали в Заводе, теперь же ни за какие деньги не достанешь.

– Ничего, мать, без икон проживем, – сказал с усмешкой Лука. – Был бы свой угол…

– Нет, тоскливо без них будет. И Богу как следует не помолишься. Да ты не скаль зубы, не скаль. Нечего над родной матерью смеяться.

– Да я не смеюсь, что ты, мать! Ты шибко не расстраивайся. Какую-нибудь завалящую иконку я тебе достану.

– Завалящую! – передразнила его Анна Григорьевна. – Сам ты после этого завалящий. И как у тебя язык поворачивается такое говорить? Вон Семен, хоть и партизан, а по-твоему не выражается.

А Семен стоял и посмеивался про себя. Было странно ему наблюдать, как мудрая душевная старуха, к которой испытывал он искреннее уважение, огорчалась из-за таких пустяков. И еще он пытался вспомнить, есть ли икона у него в зимовье, но, к своему удивлению, так и не вспомнил.

Симон Колесников устраивался в доме напротив. Он стоял в ограде с топором в руках. Встречая Семена, он первым делом пожаловался:

– Беда у меня, паря Семен. Баба дурит – переезжать не хочет. Ты погляди, что мы тут утром нашли. – И он показал, вытащив из кармана шинели, вырванный из ученической тетради листок с нацарапанными на нем чернильным карандашом каракулями.

– Ну, я таких каракуль не разберу, – сказал Семен. – Прочитай сам, что тут написано.

– Вот послушай. «Красно… партизанам. Рано радуетесь чужому добру. Даром вам это не пройдет. Вернемся из-за границы и вытряхнем вас на улицу, да еще плетей попробовать заставим…» Вот, брат, чем грозят. – И Симон сокрушенно вздохнул.

– Пускай себе грозят. Волков бояться – в лес не ходить. Опасаться, конечно, надо, поджог устроить могут. Только труса праздновать твоей Матрене нечего. Оружие у тебя есть, постоять за себя при случае можешь. Угостишь любого гада.

– Неужели кто из Барышниковых в поселке прячется?

– По-моему, нет. Кто-нибудь из ихних родственников старается. На испуг думают взять. Надо к ним приглядеться…

Первую ночь на новом месте Симон спал не раздеваясь, заряженную винтовку держал в изголовье. Но прошла она спокойно, ни разу не скрипнул под окнами снег. Ничего не случилось и назавтра. На третью ночь Симон разделся и крепко уснул. За полночь его разбудила спавшая рядом жена.

– Кто-то у нас под окнами ходит. Вставай, – толкнула она его под бок.

Симон вскочил, сунул ноги в валенки, накинул на плечи шинель и вышел в сени с винтовкой в руках. Постоял, прислушался, выглянул в заделанное железной решеткой слуховое окно. В ограде все было тихо. Тогда он открыл потихоньку дверь и выбежал в ограду. Кто-то тотчас же кинулся прочь от выходящих на улицу окон, закрытых на ставни. Симон бросился в улицу и увидел убегающего вдоль по улице человека. Нечего было и думать, чтобы догнать его. Симон вскинул винтовку и выстрелил в человека. От испуга тот закричал диким мальчишеским голосом и скрылся в ближайшем переулке.

Симон подошел к окнам и нашел на завалинке сшитые из овчины рукавицы небольшого размера, а на одной из ставен – приклеенную хлебным мякишем бумажку почти с тем же самым содержанием, что и в первой. Утром он отправился со своей находкой к Семену.

– Пойдем в сельревком к Герасиму. Заставим его вызвать барышниковских сестер Вассу и Манефу. У них у обеих есть парни-подростки. По-моему, это они и работают, – сказал ему Семен, и они отправились к Герасиму.

Герасим собрался ехать за сеном. В ограде у него стояли уже запряженные в сани лошади, а сам он в дохе и с кнутом в руках отдавал на крыльце какие-то приказания жене.

Узнав, зачем пришли к нему партизаны, он нехотя распряг лошадей, послал старшего сына Глеба за барышниковскими сестрами.

– Только вы их сами допрашивайте. Я этого делать не умею, – сказал он, когда пришли в сельревком.

– А ты что, потрухиваешь? – спросил его Семен.

– Не потрухиваю, а как-то неловко ни с того ни с сего к бабам вязаться.

– Ладно. Допросим без тебя Ты только сиди на председательском месте, чтобы все по закону было. Нам важно не виновника разыскать, а предупредить баб, что их оболтусы-детки с огнем играют. Ты себе знай посиживай да покашливай для солидности.

Васса и Манефа не заставили себя долго ждать. Одевшись как можно похуже, явились они в сельревком не на шутку встревоженные, с заплаканными глазами. Остановившись у дверей, робко поздоровались. Герасим приказал им садиться и обратился к Семену:

– Давай расспрашивай их, товарищ Забережный.

– Ну, бабы, рассказывайте, что у вас сегодня дома случилось? Все у вас живы-здоровы?

– Ничего у нас не случилось, – сказала рыжая Манефа.

– На здоровье тоже не жалуемся, – нараспев ответила Васса, рослая и смуглая, как цыганка, женщина лет пятидесяти.

– Раз ничего не случилось, тогда хорошо, – загадочно усмехаясь, пристально разглядывал сестер Семен. – А чьи это рукавицы? Кто вот эти бумажки к нашим ставням приклеивает?

Сестры разревелись, стали божиться и клясться, что ничего не знают, не ведают.

– Да вы не ревите, не ревите. Слезы вам не помогут. Я не хочу допытываться, чей сопляк это сделал и по чьей указке. Я только хочу предупредить, чтобы было это в последний раз. Нас не напугаете, а себе беды наделаете. Возьмите эти рукавицы и хорошенько выпорите того, кто их потерял. Понятно?

– Зря нас пугаешь, Семен, – продолжала упорствовать Манефа. – Не наши это рукавички. У нас таких отродясь не бывало.

– Да будет тебе! – прикрикнула на нее Васса. – Убивать не собираются и ладно.

Тут подал свой голос Герасим:

– Ты, Манефа, брось открещиваться. Маркешка у тебя отпетый сынок. Я тебе как председатель говорю: приструнь его, иначе его арестовать придется. Долго мне с вами некогда разговаривать. Забирайте рукавицы и убирайтесь. Нам вашего добра не надо. Я их сейчас на двор выкину и подглядывать не буду, кто их из вас подберет.

Он вышел на крыльцо, бросил рукавицы на протоптанную в снегу тропинку и, вернувшись, сказал сестрам:

– Идите с богом.

Они распрощались и ушли.

Минут через десять после их ухода он снова вышел на крыльцо. Рукавиц на тропинке не было. Довольный вернулся он назад и со смехом сказал:

– Взяли! Значит, не зря на них думали. Теперь сами закаются и другим закажут.

Возвращаясь домой, Семен повстречал Никулу. Тот ему первым делом сообщил:

– Шел я, Евдокимыч, сейчас мимо дома Манефы Перминовой, а там в ограде дикий рев стоит. В два ремня Манефа с мужем своего Маркешку порют. Манефа кричит: «Не позорь меня, не подводи под стыд!» А отец, тот бьет и приговаривает: «Не теряй, подлец, рукавичек! Умей шкодить и не попадаться!» За что они ему такую арифметику преподают – так я и не догадался.