Основная тема моих трудов – границы человеческого знания, а также приятные и не очень приятные ошибки и промахи, которые возникают при работе с предметами, лежащими вне нашего поля наблюдения, с тем, чего мы не наблюдаем и наблюдать не можем, – с неведомым; с тем, что лежит по ту сторону непроницаемой завесы.

Наш ум нуждается в усечении информации, и мы скорее попытаемся втиснуть явление в прокрустово ложе известных четких категорий (ампутировав неизвестное), чем предпочтем подождать с категоризацией и сделать явление по-настоящему осязаемым. Мы постоянно вылавливаем во всем ложные закономерности (наряду с истинными), и случайное кажется нам менее случайным и более определенным, а наш чересчур резвый мозг скорее уж примет ошибочный и упрощенный сюжет, чем согласится с отсутствием какого бы то ни было сюжета[29].

Сознание может служить прекрасным средством для самообмана: оно не приспособлено к тому, чтобы иметь дело со сложными системами и нелинейными неопределенностями. Вопреки распространенному убеждению, чем больше информации, тем больше заблуждений: мы видим в мире всё больше ложных закономерностей, таков уж побочный эффект информационной эпохи и современной цивилизации как таковой. Существует несоответствие между путаницей случайностей в сегодняшнем мире, насыщенном информацией и полном сложнейших взаимодействий, и нашим интуитивным восприятием событий, которое сформировалось в древности – в значительно более простой среде обитания. Наша ментальная архитектура всё меньше отвечает миру, в котором мы живем.

Отсюда «проблемы лохов»: когда карта не соответствует территории, определенная категория дураков (чересчур образованные, академические ученые, ученые «механистичные», журналисты, читатели газет, псевдоэмпирики, а также пораженные недугом, который я называю «эпистемологическим невежеством» – чудесной способностью пренебрегать тем, чего не видишь, ненаблюдаемым) впадает в отрицание, воображая себе территорию, которая «подошла» бы к карте. Вообще говоря, дурак в данном случае – тот, кто занимается упрощением ради самого упрощения или отрезает что-то существенное, отсекая гостю ноги или вырезая ему часть головы, уверяя при этом, что с 95 %-й точностью сохраняет его личность. Оглянитесь вокруг: сплошные прокрустовы ложа, которые мы сами же сколотили. Иные из них полезны, иные – довольно сомнительны: всякого рода законы, высокомерные правительства, академическая наука, спортзалы, транспорт, офисные небоскребы, вынужденные связи между людьми, наемный труд и т. п.

Со времен Просвещения существуют большие противоречия между рационализмом (в котором главное – наше желание сделать вещи такими, чтобы они имели для нас смысл) и эмпиризмом (где главное – каковы вещи на самом деле). Мы не раз обвиняли мир в том, что он не укладывается в ложе «рациональных» моделей, мы пытались изменить человека, подверстывая его под технологии, мы подправляли этику в жажде получить работу, мы пытались вписать экономическую жизнь в теории экономистов, а жизнь людей тщились втиснуть в рамки некоего «сюжета».

Мы сохраняем устойчивость, пока ошибки представления неведомого и понимание случайных эффектов не приводят к опасным последствиям. Иначе мы станем неустойчивыми. Устойчивым идут на пользу чернолебяжьи события[30], неустойчивым же они наносят огромный ущерб. Мы становимся всё уязвимее по отношению к определенной разновидности научного аутизма, с апломбом высказывающегося о неведомом, что приводит к «проблемам экспертизы», к риску, к огромной зависимости от возможных человеческих ошибок. Прочитав мои афоризмы, читатель может догадаться, что я с почтением отношусь к природным методам сохранения устойчивости (за миллиарды лет все неустойчивое успело рухнуть), считая, что классическое мышление, с его уважением к неведомому и эпистемологической скромностью, прочнее современного постпросвещенческого наивного и псевдонаучного аутизма. Таким образом, классические ценности, которых я придерживаюсь, вынуждают меня поддерживать одну триаду в противовес другой – поддерживать эрудицию, изящество и отвагу в противовес современному мошенничеству, тупости и филистерству[31].

Искусство устойчиво, наука – мягко говоря, не всегда. Однако некоторые прокрустовы ложа наполняют жизнь смыслом: скажем, искусство или – сильнее всего – поэтичные афоризмы.

Афоризмы, максимы, пословицы, поговорки, даже (в известной степени) эпиграммы – самая ранняя из литературных форм. Часто она входила в состав того, что теперь мы именуем поэзией. В таких выражениях есть интеллектуальная компактность «готовой цитаты» (хотя они мощнее и изящнее современной уцененной версии)[32], при этом они отчасти демонстрируют показную храбрость автора, заявляющего, что он способен вместить важные идеи в несколько слов, зачастую – в устном формате. И в самом деле, здесь требовалась отвага – недаром арабское название импровизированного однострочного афоризма переводится как «мужественное деяние», хотя оно имеет меньше отношения к полу, чем кажется, и его можно также перевести как «умение быть человеком» (в слове virtue, «добродетель», есть латинский корень vir – «мужчина», «человек»). В былые времена многим казалось: те, кто умеет облекать важные мысли в такую форму, наделены магическими способностями.

Этот жанр занимает центральное место в левантинской душе (да и в душе жителей всего Восточного Средиземноморья). Обращаясь к семитским народам, Бог вещал краткими поэтическими фразами, обычно – через уста пророков. Возьмите Писание, особенно Притчи и Книгу Экклезиаста; а Коран, священная книга мусульман, – это же собрание сжатых афоризмов. Затем этот формат переняли «синтетические» литературные пророчества: «Заратустра» Ницше или более недавний пример – «Пророк» Халиля Джебрана, моего земляка из Северного Ливана, родом из соседней (и воюющей с моей) деревни.

И это не всё. За пределами того, что мы сейчас именуем религией, лежат афоризмы Гераклита и Гиппократа, труды Публилия Сира (сирийского раба, которому досталась свобода благодаря красноречию, нашедшему выражение в его Sententiae[33], ярких одностишиях, перекликающихся с максимами Ларошфуко), а также стихи поэта, которого многие считают величайшим из всех арабских стихотворцев, – Аль-Мутанабби.

Афоризмы как отдельные, независимые фразы использовались для самовыражения, входили в состав религиозных текстов, с их помощью левантинская бабушка давала советы внуку, в них хвастались (как я уже вспоминал, в одном из афоризмов Аль-Мутанабби убедительно известил всех нас, что он – величайший арабский поэт), ими писали сатиры[34] (Марциал, Эзоп, Аль-Маарри), их применяли моралисты (Вовенарг, Ларошфуко, Лабрюйер, Шамфор), они помогали выразить туманную философию (Витгенштейн) и философию сравнительно ясную (Шопенгауэр, Ницше, Чоран) или же кристально-ясные идеи (Паскаль)[35]. Афоризмы никогда не приходится разъяснять: читателю требуется побыть с ними наедине, как с поэзией[36].

Встречаются простенькие афоризмы, банальности, содержащие ценные истины, о которых вы уже задумывались раньше (вот почему умные люди часто неприязненно морщатся, читая Джебранова «Пророка»); бывают милые афоризмы, излагающие мысли, которые не приходили вам в голову, и заставляющие вас воскликнуть «ага!», как при важном открытии (таковы максимы Ларошфуко). Но лучше всех – те, где идет речь о том, о чем вы никогда раньше не задумывались, те, что вынуждают вас прочесть их не один раз, чтобы понять: они представляют собой важнейшие истины (особенно когда безмолвная природа содержащейся в них истины столь могуча, что сам выражающий ее афоризм забывается сразу после прочтения).

Афоризмы требуют от нас изменения читательских привычек: такой текст следует поглощать небольшими порциями. Каждая сентенция – законченная единица текста, отдельная история, независимая от прочих.

По-моему, лучшее определение тупицы таково: это человек, который просит вас разъяснить смысл афоризма.

Я давно знаю, что у меня афористичный стиль. Когда я был подростком, меня наставлял поэт Жорж Шехаде (его стихи читаешь как пословицы), предсказавший, что в один прекрасный день на меня снизойдет просветление и я стану профессиональным поэтом, когда всякие ненужные идеи выветрятся из моего организма. В новейшие времена подростки то и дело ставят значки копирайта, цитируя в Интернете мои книги, но им и в голову не приходит заново выразить мои мысли (или хотя бы мою главную мысль о пределах знания). В конце концов я понял: эти сентенции приходили ко мне естественным путем, почти без моего сознательного участия, странным образом, как правило – во время неспешных прогулок или освобождения ума путем ничегонеделания или же делания ничего, что требует усилий. И я смог убедить себя, что слышал голоса, доносящиеся с той стороны непроницаемой завесы.

Если полностью освободиться от ограничений, от мыслей, от истощающей деятельности, которую называют работой, освободиться от всех усилий, то элементы, скрытые в ткани реальности, сами начнут смотреть на вас, и тайны, о существовании которых вы и не подозревали, станут появляться перед вашими глазами.