«Бельгард» – из тех домов, о которых обычно говорят, что он без всяких глупостей. Он достаточно велик, однако не является наследственным владением и отнюдь на это не претендует. Это солидная постройка из желтого голландского кирпича с синим фронтоном, слегка потемневшим от времени; само здание с крутой двускатной крышей сильно вытянуто в глубину.

В этот момент, однако, инспектору Эллиоту трудно было заметить все детали. Небо было сплошь покрыто облаками, все окна по фасаду были темны, а вот сбоку, слева, с той стороны, которая была им не видна, когда они подъезжали, лился такой поток яркого света, что они заметили его еще с главной дороги. Эллиот остановил машину на подъездной аллее, и майор Кроу вместе с Бостуиком – они сидели на заднем сиденье – вышли из машины.

– Одну минутку, сэр, – почтительно обратился Эллиот к майору. – Прежде чем мы войдем в дом, нужно кое-что уточнить. Каково здесь мое положение? Меня прислали сюда в связи с делом, связанным с кондитерской, что же касается этого…

В темноте ему было видно, что майор Кроу смотрит на него с мрачной улыбкой.

– Вы любите, чтобы все было по порядку, не так ли? – спросил его шеф местной полиции. – Ладно-ладно, это и к лучшему, – торопливо добавил он. – Дело это ваше. Вы будете его вести, ну, разумеется, под началом комиссара Бостуика. А я, как только выясню, что здесь произошло, сразу же отправлюсь домой спать. Итак, начинайте.

Вместо того чтобы постучаться в парадную дверь, Эллиот сразу же направился к левой стороне дома и заглянул за угол. «Бельгард», как он убедился, был не такой уж большой. На этой стороне дома было всего три комнаты, расположенные в ряд. Высокие стеклянные двери выходили на неширокую лужайку, окаймленную рядом высоких каштанов, расположенных параллельно линии окон. В первой комнате – если считать от фасада – было темно. Свет шел из стеклянных дверей двух следующих комнат, главным образом из третьей. В этом свете ровная зелень лужайки выглядела как театральная декорация; он высвечивал каждый листик и на каштанах, отбрасывая на землю картинные тени.

Эллиот заглянул в первую из освещенных комнат. Там было пусто. Обе двери, защищенные тяжелыми бархатными портьерами, были открыты. Такие комнаты, как эта, обычно носят название «музыкальных», эта же была обставлена с учетом современности: там, кроме рояля, была еще и радиола. Кресла в комнате стояли в полном беспорядке. Раздвижные двери (закрытые) вели в самую дальнюю из трех комнат. Всюду царила тишина, вызывающая самые неприятные предположения.

– Хелло! – позвал Эллиот.

Никакого ответа. Он прошел дальше, с тем чтобы заглянуть в окно другой освещенной комнаты, в которую вели раздвижные двери, и замер на месте. В узком проходе на лужайке между домом и каштанами, как раз под окном дальней комнаты, кучей лежали вещи – самого странного ассортимента, который ему когда-либо приходилось видеть. Первое, что он рассмотрел, был цилиндр, высокий блестящий цилиндр старомодного фасона с сильно помятым ворсом. Возле него валялся длинный старомодный плащ с глубокими карманами, тоже сильно поношенный. Рядом был брошен шерстяной шарф и темные очки. И наконец, среди этой кучи одежды стоял черный кожаный саквояж несколько большего размера, чем те, что носят доктора, но меньше обычного чемодана. На черной коже саквояжа виднелась надпись, сделанная масляной краской: «Р. Г. Немо, доктор медицины».

– Похоже на то, – невозмутимо заметил майор Кроу, – что здесь кто-то раздевался.

Эллиот не ответил. Он только что заглянул в комнату – впечатление было самое неприятное.

Обе двери были распахнуты настежь. Обстановка в комнате указывала на то, что это было нечто вроде конторы или кабинета. В центре находился большой письменный стол, на котором лежали книга для записей, бювар и подносик для карандашей. Возле стола, по левую руку от Эллиота, – рабочее кресло. Человек в этом кресле должен был сидеть лицом к двери, ведущей в другую комнату. Бронзовая лампа на столе испускала свет такой необычайной яркости, что Эллиот сразу сообразил: в нее ввинчена лампочка от юпитера – его используют фотографы для внутренних съемок; абажур лампы был наклонен таким образом, что весь поток света должен был быть направлен на того, кто сидит за столом в кресле. И там действительно кто-то сидел.

Маркус Чесни сидел боком, подняв плечи и вцепившись в ручки кресла, словно он пытался подняться на ноги. Однако эта поза – иллюзия; только кажется, что сидит живой человек, а на самом деле ноги беспомощно лежат на полу, тело держится тем, что он облокотился на спинку кресла. Лицо посинело, на лбу резко выступили синие распухшие вены. Его седые волосы по сравнению с лицом казались особенно светлыми. Набухшие веки были закрыты, на губах выступила легкая пена.

Все эти детали заливала ослепительным безжалостным светом специальная фотолампа, наклоненная и направленная на мертвое лицо.

На стене, за спиной Маркуса Чесни, находилась каминная полка полированного дерева, на которой стояли часы с белым циферблатом и маятником, неутомимо ходившим взад-вперед, отсчитывая секунды. Стрелки указывали на двадцать минут первого.

– Да, он скончался, – проговорил майор Кроу тоном, который ему хотелось бы считать деловым. – Однако… посмотрите-ка на него…

Голос его дрогнул при взгляде на страшное лицо. Часы тикали необычайно громко. Даже оттуда, из-за окна, они почувствовали запах горького миндаля.

– Да, сэр? – отозвался Эллиот, отмечая в уме все эти детали.

– Нелегко он умирал, судя по его виду. Страдал от боли, я хочу сказать.

– Да, наверное.

– Джо Чесни говорит, что это цианистый калий. К тому же запах… Не могу сказать, что мне приходилось раньше с ним встречаться, но это же всем известно. Но с другой стороны, разве этот яд не убивает мгновенно? Как молния, без всякой боли?

– Нет, сэр. Такого яда не существует. Этот действует быстро, однако все-таки в пределах нескольких минут, а не…

Нет, так не годится. Нужно заниматься делом. Стоя в дверях комнаты, Эллиот охватил мысленным взором все ужасные детали, и они сложились для него в картины необычайной яркости. Вот мертвый человек сидит за столом напротив двери, которая находится по другую сторону комнаты, на него направлен яркий свет. Это было похоже на подмостки, освещенные снизу софитами. Если бы двери были открыты, а в другой комнате сидели люди, было бы полное ощущение сцены. Раздвижные двери служили бы занавесом, Маркус Чесни – актером. А под окном лежали эти сценические аксессуары: цилиндр, плащ, коричневый шарф, пара темных очков и черный саквояж с написанным на нем именем таинственного доктора.

Ну ладно, с этим можно подождать.

Эллиот заметил время по часам – оно секунда в секунду совпадало со временем на каминных часах – и занес его в свою записную книжку. После этого он вошел в комнату.

Вокруг лица Маркуса Чесни запах горького миндаля был значительно сильнее. Он умер совсем недавно, руки его по-прежнему судорожно сжимали ручки кресла. Он был одет в смокинг, крахмальная манишка его рубашки вздулась и выпирала из жилета, в нагрудном кармашке, за носовым платком, торчал сложенный листок бумаги.

Если он принял яд, Эллиот не видел на столе никаких следов: ни флакона, ни пакетика, ни коробочки, из которых он мог бы его вынуть. Письменный стол был чисто прибран. Помимо аккуратного бювара и подносика, там находилось только два предмета: один из них – карандаш, скорее не круглый или восьмиугольный, а плоский, синего цвета, и лежал он не на подносике, а на бюваре; кроме карандаша, на столе лежала двухфунтовая коробка дешевых шоколадных конфет. Она была не раскрыта; на блестящей картонной крышке – синие цветы, какие обычно рисуют на обоях, и надпись золотыми буквами: «Сливочные мятные, от Генри».

– Хелло! – раздался зычный голос из другой комнаты.

Шагов они не услышали из-за толстого ковра, который лежал на полу. Кроме того, в не освещенной юпитером части комнаты было настолько темно, что они почти не разглядели, как кто-то сначала подергал, а потом открыл раздвижные двери. В комнату торопливо вошел доктор Джозеф Чесни и резко остановился.

– О! – сказал доктор Джо. Он тяжело дышал. – Это вы, майор. И Бостуик. Слава богу…

Майор коротко с ним поздоровался.

– А мы как раз думали, куда вы делись, – проговорил он. – Это инспектор Эллиот, его направили к нам на помощь из Скотленд-Ярда. Расскажите ему, пожалуйста, что здесь произошло.

Доктор смерил Эллиота испытующим взглядом. С его приходом атмосфера в комнате изменилась, словно от порыва ветра; к запаху горького миндаля примешался запах бренди. Его короткие рыжие усы шевелились при движении губ и при дыхании. Здесь, у себя дома, он казался не таким агрессивным, как тогда, в Италии, и даже не таким громоздким, несмотря на костюм из твида. У него были жиденькие рыжие волосы и такие же брови над свирепо-добродушными глазами; покрытые морщинами щеки пребывали в постоянном движении, да и вся нижняя часть лица все время двигалась, как на шарнирах. Сейчас, однако, в выражении его толстого лица не было и тени добродушия.

– Я не знаю, что здесь произошло, – ответил он ворчливо. – Меня здесь не было. Я не могу находиться сразу в десяти местах одновременно. Я был наверху, у меня там еще другой пациент.

– Другой пациент? Кто?

– Уилбер Эммет.

– Уилбер Эммет! – воскликнул майор. – Он не…

– Нет, он жив. Хотя и получил хороший удар по голове. Сотрясение мозга, – объяснил доктор Джо, крепко потирая руки таким движением, словно он их моет. – Послушайте, не пройти ли нам в другую комнату? Не то чтобы мне неприятно было находиться рядом с ним, – он указал в сторону брата, – но эти юпитеры не могут служить вечно. Если их долго держать включенными, они перегорят и вы окажетесь в темноте, когда вам понадобится… то да се, – он снова «помыл» руки, – когда будете искать улики и все такое прочее. Верно?

Шеф местной полиции одобрительно кивнул, и Эллиот выключил лампу, обернув руку платком. Джозеф Чесни быстро зашагал в другую комнату. В музыкальной комнате он обернулся к ним с видом, который Эллиот определил как нервно-агрессивный.

Майор Кроу слегка прикрыл двери.

– А теперь, – отрывисто проговорил он, – если нам разрешат воспользоваться телефоном, вы, комиссар, можете позвонить доктору и попросить его…

– Зачем вам нужен доктор? Я сам доктор. Я сам могу вам сказать, что он мертв.

– Так полагается по правилам, Чесни, вы же знаете.

– Если у вас есть какие-нибудь претензии ко мне как к профессионалу…

– Глупости, мой мальчик. Итак, инспектор…

Доктор Джо обернулся к Эллиоту.

– Значит, вы из Скотленд-Ярда? – спросил он, а потом, вдруг что-то сообразив, проговорил: – Стоп-стоп! А как это вы так быстро здесь очутились? – Он снова подумал. – Это невозможно.

– Я прибыл сюда по другому делу, доктор. По делу отравления.

– О! – сказал доктор, меняясь в лице. – Ну и работенка вам предстоит!

– Я это понимаю, – согласился Эллиот. – А теперь, доктор, не могли бы вы дать нам хоть какое-то представление о том, что здесь произошло?

– Идиотские шутки – вот что здесь произошло! – вдруг взорвался доктор. – Идиотские шутки! Маркусу захотелось устроить представление. Вот он его и устроил, черт бы его побрал!

– Представление?

– Не знаю точно, что именно они там делали, – говорил доктор, – потому что меня здесь не было, но могу сказать, что собирались делать, потому что спорили они в течение всего обеда. Разговоры об этом идут уже давно, но за обедом они приняли более конкретный характер. Маркус говорил, что девяносто девять человек из ста никуда не годятся как свидетели. Он утверждал, что они не могут рассказать, что происходит у них перед глазами; что, если случается пожар, дорожное происшествие, уличные беспорядки и все такое, полиция получает такие противоречивые показания, что их никак невозможно использовать при расследовании. – Он вдруг с любопытством обернулся к Эллиоту. – Кстати сказать, это правда?

– Да, очень часто случается именно так. Но все-таки: как же все это было?

– Ну, все они, конечно, не согласились с Маркусом; каждый со своей точки зрения, но все решительно заявили, что их-то никто не проведет. Я тогда сказал себе, – проговорил доктор Джо, словно оправдываясь, – я и теперь так считаю, что Маркус не прав – во всяком случае, когда дело касается меня, – но он сказал, что хочет устроить небольшое испытание. Он предложил им принять участие в психологическом опыте, который в свое время проводился в каком-то университете. Сказал, что устроит им небольшой спектакль. А в конце им будет предложено ответить на ряд вопросов в связи с тем, что только что они видели. И он готов поспорить, что шестьдесят процентов ответов будут неверными.

Доктор Джо обратился к майору Кроу:

– Вы же знаете Маркуса. Я всегда говорил, что он похож на этого профессора – как его там… ну, вы знаете, нас постоянно заставляли читать его книги, когда мы учились в школе… тот самый, который был способен пройти двадцать миль ради того, чтобы найти какой-нибудь никому не нужный цветок и дать его точное описание. А уж если Маркусу втемяшится в голову какая-нибудь идея, ему непременно нужно ее осуществить тут же, на месте: хлоп-шлеп – и готово! Вот они и разыграли эту сценку. А в середине представления… ну, в середине является какой-то неизвестный и убивает Маркуса. Если я правильно их понял, все они видели убийцу, следили за каждым его движением. И в то же время все они говорят разное и не могут прийти к согласию ни по одному пункту.

Доктор Джо замолчал. Его голос превратился в хриплый крик, лицо пылало, глаза были такие, что Эллиоту на миг показалось, что он не выдержит и расплачется. Зрелище было бы карикатурное, если бы не было ясно, что бедняга абсолютно искренен.

– А как выглядел убийца? – спросил майор Кроу. – Разве они не могли дать его описание?

– Нет. Он был весь закутан, настоящий человек-невидимка.

– Как это?

– Ну, это же известно. Длинный плащ, поднятый воротник, шарф, закрывавший голову и лицо. Темные очки, шляпа, надвинутая на самые глаза. Вид довольно страшный, по их словам, однако они считали, что так полагается по спектаклю. Господи, какой ужас! Это чудовище входит в комнату…

– Однако…

– Простите меня, сэр, – вмешался инспектор Эллиот. Ему хотелось выстроить все факты в соответствующем порядке, поскольку он начинал понимать, что это дело – весьма крепкий орешек. – Вы говорите, что «они» это видели. Кто это – «они»?

– Профессор Ингрем, Марджори и этот молодой, Джордж, как его там дальше…

– Больше никого не было?

– Никого. Мне, по крайней мере, неизвестно, был ли кто-нибудь еще. Маркус хотел, чтобы я тоже присутствовал. Но как я уже говорил, у меня были вечерние визиты. Маркус сказал, что он собирается начать довольно поздно и подождет меня, если я обещаю прийти не позже полуночи. Я, естественно, не мог ничего обещать. Сказал, что постараюсь, но, если не приду до без четверти двенадцать, пусть начинает без меня.

Доктор Джо раза два высморкался и успокоился, пришел в себя. Он сел, вытянул свои огромные руки, похожие на медвежьи лапы, и уронил их на колени.

– В котором часу началось представление? – продолжал Эллиот.

– Точно в двенадцать часов, как они говорят. Это единственный пункт, черт возьми, по которому у них нет разногласий.

– Теперь о настоящем убийце, доктор. Вы можете нам что-нибудь сказать на основании своих собственных сведений?

– Нет! В двенадцать часов я только-только выходил от пациентки на другом конце города. Трудный случай – роды. Я думал, что сумею сюда доехать, чтобы поспеть к началу. Но не успел. Приехал примерно в десять минут первого, только для того, чтобы убедиться, что бедняге уже ничем не поможешь, – ни я, ни кто-нибудь другой ничего не смог бы сделать.

Тут, по-видимому, какая-то новая мысль засветилась в его мозгу. Он поднял покрасневшие глаза.

– Но я вам скажу кое-что другое, – продолжал он угрожающим голосом. – Во всем этом деле есть одна хорошая сторона, одно преимущество. Уж я-то им воспользуюсь! Я суну его им в глотку, будьте уверены!

Послушайте, инспектор. Вы говорите, что приехали сюда по делу об отравленных конфетах в лавке миссис Терри, поэтому вы, вероятно, догадываетесь, что именно я хочу сказать, но я все равно скажу. Вот уже больше трех месяцев, почти что четыре, люди в городе твердят, что моя племянница – убийца. Они утверждают, что она отравляет людей, чтобы посмотреть, как они корчатся в предсмертных муках. Мне они этого не говорят. Пусть бы попробовали! Но ведь утверждают же! А теперь я заставлю их заткнуться! Ведь ясно одно: кто бы ни убил моего брата, это не Марджори. Значит, она не может быть отравительницей. Даже если Маркусу пришлось поплатиться жизнью, для того чтобы это доказать, дело того стоит. Вы слышите меня? Стоит!

Он вскочил с несколько виноватым видом и опустил кулак. Дверь в противоположном конце комнаты, ведущая, по всей видимости, в коридор, отворилась, и в комнату вошла Марджори Уиллс.

В музыкальной комнате была хрустальная люстра, и все электрические свечки в ней горели. Войдя в комнату, Марджори прищурилась от слишком яркого света. Она быстро, неслышно прошла в своих черных туфельках по ковру и положила руку на плечо доктора Джо.

– Пожалуйста, пойдемте наверх, – взволнованным голосом попросила она, – мне не нравится, как дышит Уилбер.

Потом она огляделась и испуганно вздрогнула, увидев всех остальных. Поначалу ее серые глаза ничего не выражали; только когда она увидела Эллиота, они задержались, сощурившись, на его лице. В них было настойчивое желание сосредоточиться, вспомнить, но оно исчезло, когда она взяла себя в руки.

Она сказала:

– Мы с вами… мы когда-нибудь раньше встречались?