– Однако раньше, прежде чем я это сделаю, – продолжал доктор Фелл, яростно тыкая в воздух своей сигарой, – я бы хотел прояснить один момент, по поводу которого я либо неправильно вас понял, либо была допущена грубая ошибка. Речь идет о финале спектакля, который придумал Чесни. Вот представьте себе: Чесни (вспомните-ка этот момент) только что открыл дверь и провозгласил, что представление окончено. Помните?

– Да, сэр.

– Затем профессор Ингрем ему говорит: «Кстати, кто это был, этот ваш коллега столь отвратительного вида?» На что Чесни отвечает: «О, это всего-навсего Уилбер, он помог мне все устроить». Правильно?

– Да, правильно.

– Есть ли у вас другие свидетельства по этому вопросу, кроме слов мисс Уиллс? – настаивал доктор. – Подтверждают ли это остальные?

– Да, сэр, – удивленно ответил Эллиот. – Я уточнил это, опросив всех, прежде чем ушел домой.

Доктор Фелл слегка изменился в лице. Он сидел разинув рот, сигара его повисла в воздухе, широко открытые глаза устремлены на собеседника. Он сказал громовым шепотом, напоминающим порыв ветра в туннеле подземки:

– Клянусь Богом! Клянусь Богом! Клянусь моей благословенной шляпой! Не то!

– Что здесь неверно?

– Доставайте-ка быстренько список вопросов Чесни, – взволнованным голосом распорядился доктор Фелл. – Посмотрите на них. Изучите их! Устрашитесь! Разве вы не видите отсутствия логики?

Эллиот вглядывался в список, потом переводил глаза на лицо доктора Фелла, не понимая причины его возбуждения.

– Нет, сэр, боюсь, что не вижу. Может быть, голова у меня работает недостаточно…

– Верно, просто не работает, – серьезно подтвердил доктор. – Посмотрите на эти вопросы, молодой человек. Посмотрите внимательно. Разве вы не видите, что Чесни задал совершенно ненужный, даже нелепый вопрос?

– Который?

– Вопрос номер четыре. «Какого роста был человек, вошедший в комнату через стеклянную дверь?» Черт все это побери! Ведь это один из короткого списка вопросов, тщательно продуманных и подготовленных; эти хитрые вопросы, коварные вопросы, вопросы, рассчитанные на то, чтобы застать человека врасплох. И вот пожалуйста, не дожидаясь начала, не дожидаясь того, когда будут задаваться эти вопросы, он спокойно сообщает им, кто этот человек. Улавливаете? Вы же приводили слова мисс Уиллс, которая сказала, что все они знают, какого роста Уилбер Эммет. Они жили бок о бок с ним, видели его каждый день. Поэтому, зная заранее, кто был этот посетитель, они не могли ошибиться в ответе на четвертый вопрос. Для чего же он так откровенно проболтался? Зачем подсказал им ответ на вопрос, прежде чем задать его?

Эллиот почувствовал себя неловко и мысленно выругался. Затем начал размышлять.

– Погодите-ка. А что, если в этом и заключается ловушка, сэр? – сказал он. – Предположим, что Эммет получил соответствующие инструкции: сгорбиться под плащом так, чтобы казаться на три дюйма ниже, чем на самом деле? Таким образом он подготовил для них западню. Когда он подсказывал им ответ, сообщив, что это Эммет, он рассчитывал, что они попадутся в эту западню и скажут то, что им прекрасно известно, то есть что его рост – шесть футов. В то время как в действительности рост человека, сгорбившегося под плащом, не может быть больше чем пять футов девять дюймов.

– Возможно. – Доктор Фелл нахмурился. – Я готов согласиться, положа руку на сердце, что в этом маленьком спектакле больше ловушек, чем даже вы можете себе вообразить. Однако что касается Эммета, который сгорбился, чтобы уменьшить свой рост… я не могу этому поверить, инспектор. Описывая плащ, вы сказали, что он длинный и узкий. Единственный способ для того, чтобы казаться ниже ростом, – это подогнуть колени и тащиться мелкими шажками, шаркая при этом ногами. Пусть-ка кто-нибудь попробует это сделать незаметно, ведь колени будут торчать из-под плаща, как поршни, и двигаться он будет так неуклюже, что сразу станет ясно, в чем дело. А ведь напротив, все единодушно утверждают, что походка у него была прямая и твердая. Все возможно, конечно, я это признаю, однако…

– Вы хотите сказать, что рост этого человека был все-таки пять футов девять дюймов?

– Или, – сказал доктор Фелл несколько суховато, – есть и такая удивительная возможность, что рост его был действительно шесть футов. Это утверждают два свидетеля, как вы знаете. Во всех тех случаях, когда профессор Ингрем не согласен с остальными, противоречит им, вы автоматически верите профессору. Возможно, вы правы, что так поступаете. И в то же время… хм-ф… нельзя впадать в ошибку, рассматривая профессора Ингрема как некоего оракула или авгура, и считать, что все, им сказанное, так же верно, как Священное Писание.

Снова Эллиот задумался.

– А не может быть так, – предположил он, – что мистер Чесни нервничал и назвал имя Эммета невзначай, сам того не желая?

– Вряд ли, – сказал доктор Фелл. – Принимая во внимание то, что он тут же позвал Эммета и устроил скандал, когда тот не явился. Хм-ф… нет. Этому трудно поверить, инспектор. Ни один фокусник не станет с такой легкостью раскрывать свои карты, его не так-то легко напугать или вывести из равновесия до такой степени, чтобы он вдруг взял да и показал зрителям ту дверцу, через которую исчезает его партнерша. Чесни не произвел на меня впечатления человека, способного на такой поступок.

– Я бы тоже так о нем не подумал, – согласился Эллиот. – Но что это нам дает? Только еще одну загадку плюс ко всем прочим. Вы видите какой-нибудь просвет во всем этом деле?

– И не один. Сейчас, например, понятно, каким образом были отравлены конфеты в лавке миссис Терри, верно?

– Пусть меня повесят, сэр, если мне это понятно. Каким же образом?

Доктор Фелл поерзал в своем кресле. На лице его появилось страдальческое выражение – так мог бы огорчиться сам Гаргантюа. Он проделывал неопределенные жесты и издавал таинственные звуки, похожие на утробные.

– Послушайте, – заговорил он протестующим тоном. – Я не имею ни малейшего желания сидеть здесь этаким оракулом, вещать разные истины и демонстрировать перед вами свое превосходство. Я всегда ненавидел подобного рода снобизм, всегда буду сражаться против него до последнего. Однако я утверждаю, что все эти душевные неурядицы пагубно отразились на ваших умственных способностях.

Давайте-ка рассмотрим этот вопрос с отравленными конфетами у миссис Терри. Каковы его параметры? Каковы факты, которые мы можем взять за основу? Во-первых, эти конфеты были отравлены в течение определенного времени, в течение дня, а именно семнадцатого июня. Во-вторых, их отравил либо кто-то из покупателей, зашедших в лавку, либо это сделала мисс Уиллс, ловко подменившая конфеты с помощью Фрэнки Дейла. Ибо было точно установлено, что шестнадцатого вечером все было в порядке, поскольку миссис Терри угощала этими конфетами детей на дне рождения. Можем ли мы все это утверждать с достоверностью?

– Да.

– Ничего подобного, – заявил доктор Фелл. – Все это ерунда. Я отрицаю предположение, – продолжал он яростно, – что конфеты были отравлены непременно семнадцатого июня. Я отрицаю также то, что они были отравлены кем-то, кто заходил в лавку в тот день. Майор Кроу (если я правильно вас понял) приблизительно описал тот способ, при помощи которого убийца мог проделать свои фокусы с открытой ячейкой, в которой находились на прилавке конфеты. Убийца входит с горстью отравленных конфет, держа их в руке или они лежат в его кармане. Он отвлекает внимание миссис Терри и бросает конфеты в ячейку. Верно, верно, верно! Все достаточно просто. Вполне возможно было сделать это таким способом. Но подумайте сами: разве это не глупый способ? Разве он годится для такого ловкого человека, каким показал себя этот убийца? Ведь при этом сразу становится ясно, что преступление совершено в определенный день и круг подозреваемых ограничивается теми людьми, которые заходили в лавку в тот день.

– С вашего позволения я могу предложить значительно лучшее решение.

– Подготовьте точный дубликат такой открытой ячейки, в которую насыпают конфеты на прилавке. Не кладите (как идиот) отравленные конфеты сверху, верхним слоем. Гораздо лучше положить их поглубже, в самый низ. Войдите в лавку мисс Терри и подмените одну ячейку другой. Вряд ли в это время возникнет повышенный спрос на шоколадные конфеты, а значит, никто в этот день отравленных конфет не возьмет. Наоборот! Дети, как правило, не слишком часто покупают шоколадные конфеты. Они гораздо больше любят лакричные леденцы и драже, ведь их за свои деньги покупаешь гораздо больше. Таким образом, вполне вероятно, что отравленные конфеты будут лежать в лавке день, два, три, возможно – целую неделю, прежде чем откроется отравленный слой. И следовательно, в тот день, когда этот страшный замысел осуществится, убийцы в лавке, конечно, не будет. И если говорить о том, когда были отравлены конфеты, я держу пари на любых условиях, что это было значительно раньше семнадцатого июня.

На этот раз Эллиот выругался вслух. Он подошел к окну, выглянул, посмотрел некоторое время на дождь и затем обернулся к доктору Феллу:

– Ну ладно, однако… Послушайте, не может же человек разгуливать по улице, держа в руках открытую ячейку с конфетами, верно? А потом: как он будет подменять ее на прилавке? Там ведь будет еще одна открытая ячейка. Ему придется просто жонглировать.

– Очень просто, – сказал доктор Фелл. – С помощью пружинного захвата. Мне очень жаль, мой мальчик, но боюсь, что этот чемодан с пружинным захватом разрушает всю вашу концепцию. Механизм в этих чемоданах (поправьте меня, если я ошибаюсь) приводится в действие с помощью кнопки, которая скрыта в кожаной ручке. Вы нажимаете на кнопку – и механизм захватывает тот предмет, который находится под чемоданом. Его, конечно, можно использовать и с противоположной целью. Положите что-нибудь внутрь чемодана, нажмите кнопку, раскрывающую челюсти механизма, – и то, что лежало внутри, оказывается в том месте, где вам нужно.

Здесь доктор Фелл проделал некие гипнотические пассы, фыркнул, грустно посмотрел на Эллиота и заговорил серьезно:

– Да, мой мальчик. Боюсь, что все было именно так. Иначе какой же смысл в том, что этот воровской саквояж снова появился в этом деле? Убийца, как вы правильно изволили заметить, не может разгуливать с открытой конфетной коробкой, ее нужно куда-то положить и держать, причем прочно, так, чтобы конфеты не рассыпались, когда одну коробку будут заменять другой. Тут-то и появляется на сцене «Друг мошенника».

Он вошел в лавку миссис Терри с коробкой отравленных конфет, соответственно обработанных, которая лежала на дне его чемодана. Отвлекая внимание миссис Терри, поставил чемодан на прилавок, из него выпадает ячейка с конфетами. Затем ставит его на ту ячейку, которая стоит на прилавке, механизм подхватывает ее, и вот она уже в саквояже; тогда он пододвигает свою ячейку на место захваченной. И все это время, которое необходимо для того, чтобы достать с табачного прилавка, который находится напротив, полсотни «Плейеров» или «Золотой искры». А Маркус Чесни догадался, в чем тут дело. Для того чтобы проиллюстрировать, каким образом были подменены коробки, он привез такой же саквояж с захватом из Лондона. Прошлой ночью Чесни устроил представление, чтобы продемонстрировать этот трюк, и никто ничего не заметил.

В наступившей тишине был слышен только глубокий вздох Эллиота.

– Благодарю вас, – серьезно сказал он.

– А?

– Я сказал: благодарю вас, – повторил Эллиот, улыбаясь. – Вы возвращаете меня в нормальное состояние, возвращаете мне мои умственные способности, дав им пинка под зад, как говорится.

– Спасибо, инспектор, – ответил доктор Фелл с некоторым удовлетворением.

– Но все равно, вы отдаете себе отчет в том, что это объяснение оставляет нас в еще худшем положении, чем мы были раньше. Я с ним согласен, я считаю, что оно наилучшим образом вписывается в данные обстоятельства. Но оно опрокидывает все факты, которые нам удалось установить. Мы не имеем ни малейшего понятия о том, когда были отравлены конфеты, кроме того, что, по всей вероятности, это случилось не в тот день, о котором твердит полиция вот уже четыре месяца.

– Мне очень жаль, что я спутал все ваши карты, – сказал доктор Фелл, яростно потирая голову с виноватым видом. – Но… черт возьми, когда у человека извращенный ум вроде моего, такой путь представляется ему столь же очевидным, как тот, по которому следует кошка, завидев банку с лакомой рыбкой. И я не согласен, что мы оказываемся в худшем положении, чем раньше. Напротив, это обстоятельство должно вывести нас на правильный путь.

– Как?

– Скажите мне, инспектор, где вы росли? В деревне или, может быть, в маленьком городишке?

– Нет, сэр. Не совсем. Я вырос в Глазго.

– A-а… А я вот в маленьком городке, – проговорил доктор Фелл с глубоким удовольствием. – Итак, давайте обрисуем ситуацию. Убийца, неся в руке безобидную сумку, чемодан или саквояж, входит в лавку. Предположим, что убийца – человек, хорошо знакомый миссис Терри; мы должны сделать такое предположение. Вам никогда не приходилось замечать, каким здоровым, ненасытным любопытством отличаются лавочницы в маленьких местечках, в особенности такие хлопотуньи, как миссис Терри? Предположим, вы входите в лавку, в руках у вас саквояж. Вы тут же услышите: «Уезжаете, мистер Эллиот? Едете в Уэстон?» Даже если она этого не скажет, она наверняка подумает, потому что местный житель с саквояжем в руке – это явление необычное. Человек обычно не ходит с саквояжем, и ваш вид обязательно застрянет у нее в памяти. Если незадолго до того, как было совершено преступление, в лавке появлялся человек с чемоданом или саквояжем, она, вероятно, вспомнит об этом.

Эллиот кивнул. Однако у него было такое чувство, что это не все, что за этим последует еще один шаг, что нужно щупать дальше. Доктор Фелл наблюдал за ним с напряженным вниманием.

– Или… – подсказал доктор.

– Понятно, – пробормотал Эллиот, глядя в окно сквозь залитое дождем стекло. – Или же убийца – человек, который всегда носит чемоданчик или саквояж такого типа, и это настолько обычно, что миссис Терри не обратит на него никакого внимания.

– Весьма логичная гипотеза, – проговорил доктор, фыркнув.

– Вы имеете в виду доктора Джозефа Чесни?

– Возможно. Есть кто-нибудь еще, кто обычно ходит с чемоданчиком или саквояжем?

– Только Уилбер Эммет, как мне говорили. У него есть какая-то плетеная штука – то ли корзинка, то ли чемоданчик. Я видел ее у него в комнате, как я вам уже говорил.

Доктор Фелл покачал головой.

– Только Уилбер Эммет, – заметил он. – Только Уилбер Эммет, говорит этот человек. О, афинские развалины! Если кожаный саквояж можно снабдить пружинным захватом, почему, собственно, нельзя сделать то же самое с плетеной корзинкой? Совершенно очевидно, что как только майор Кроу и комиссар Бостуик откажутся от своих idées fixes[12], они тут же займутся Эмметом. Профессор Ингрем, как я подозреваю на основании того, что вы мне рассказали, уже это сделал; я уверен, что, как только мы покажемся в «Бельгарде», он сразу же преподнесет нам эту теорию. Следовательно, на основании тех же данных, которыми в настоящее время мы располагаем, я уверен, что единственный человек, которого можно обвинить в совершении преступления, – это Уилбер Эммет. Хотите выслушать мои соображения?