Интересная штука – человеческая биография. Особенно жизнь гения.
Её можно описывать бесконечно – и всё равно одно и то же, казалось бы, русло из раза в раз обнаруживает новые повороты, а в нашем случае уместно сказать – загибы.
Про жизнь Есенина можно сочинять (и уже сочинили) исследования прямо противоположного толка.
В одном он проживёт жизнь златоглавого агнца, которого всё время несёт рок событий, отрывая от жён и детей, европейских гаваней и рязанских полей, а в финале поэт погибнет от рук злодея, хотя планов у него было на 90 лет жизни минимум.
В другом исследовании стремительно спившийся человек кочует по психбольницам и спецлечебницам, а финал ему уготован: он себя убьёт.
Дозволительно смешать два этих напитка по вкусу, но похмелье всё равно будет неприятное.
Труднее всего быть беспристрастным – и не описывать того Есенина, которого себе уже сам давно придумал, а теперь раскрашиваешь.
И уж тем более не сводить при помощи поэта свои личные счёты с веком, другими поэтами и отдельными национальностями – скажем, с русской, или с какой-нибудь там не совсем русской.
Лучше всего быть холодным, как криминалист, и просто сопоставлять десятки свидетельств, ничего по возможности не додумывая.
Алла Марченко, напротив, написала книгу страстную и даже, в хорошем смысле, вдохновенную. Результат, хоть и спорный местами, в целом любопытный.
Интересней всего у неё получается про Есенина и его возлюбленных. Здесь Марченко, что называется, ломает стереотипы.
Анна Изряднова – мать первого ребёнка поэта – традиционно воспринималась как девушка, в целом, хорошая, но всё-таки простая, без затей. Марченко уверенно рисует другой образ: самоотверженной, сильной, умной, с характером, женщины. По итогам есенинской жизни – так вообще едва ли не самой лучшей его спутницы.
Зинаида Райх, мать двух есенинских детей и будущая жена режиссёра Мейерхольда, предстаёт в роли секс-бомбы (Марченко так и пишет), чьё эротическое очарование сносило мужские головы; заодно приводится дурного качества, зато малоизвестный слух, как, уже после смерти Есенина, постаревший Мейерхольд, бывший не в состоянии справиться с чувственной Зинаидой, позволял ей развлекаться с молодыми любовниками в его присутствии. Вот как, вот как.
Вообще, сексуальности даже не самого Есенина, а его подруг, – уделено особое внимание. Айседора Дункан и вовсе именуется блудницей.
И, кстати, по мнению Марченко, попытка понять, что такое Айседора и как она завладела Есениным, толкает последнюю его жену, внучку Льва Николаевича – Софью Толстую, – на роман с поэтом.
Толстой достаётся больше всего – упоминаются и «мохнатые ноги» Софьи, которые Есенин однажды обнажил перед гостями, и её якобы необычайная развратность. У Толстой, напомню, было два, много старше её, мужа до Есенина – один, к тому же, сифилитик. А потом ещё писатель Борис Пильняк в качестве любовника. По нашим временам – сущая ерунда, и для «развратности» – фактуры недостаёт.
Отдельно Марченко проходится по тёще – матери Софьи, которая хотела срочно прописать Есенина, чтоб Толстых не уплотнили в их московской квартире.
Не знаю, может, Алле Марченко что-то плохое сделали Толстые, – но некая заданность тут чувствуется.
«Софья Андреевна, – пишет Марченко, – была, может быть, и не совсем глупа, но недостаток ума усугублялся поразительной чёрствостью, я бы даже сказала – душевной бездарностью». Сильно-с.
Однако даже приводимые в книге цитаты из писем Толстой и тем более общеизвестные факты её биографии рисуют несколько иную картину. Интеллигентная женщина, она прожила после смерти Есенина в целом нешумную жизнь. Памяти мужа, с которым после заключения брака провела всего месяц, была по-настоящему преданна, и сделала очень многое для возвращения его полного поэтического наследия.
Не менее жёстко проходится Марченко по Галине Бениславской. Женщине, прямо говоря, преданной Есенину маниакально. Занимавшейся его делами даже тогда, когда он уходил от неё к другим любовницам – и прямо объявлял об этом. И в итоге покончившей жизнь самоубийством на его могиле.
Марченко предлагает другую версию: Бениславская была девушкой глубоко расчётливой, в период отношений с Есениным сама «завела» двух любовников (что, в общем, отражается в её дневнике). Мало того, одним из них был сын Льва Троцкого – Лев Седов.
Переходя в натуральную беллетристику, Марченко даже описывает историю знакомства Седова и Бениславской. Следом выдвигает предположение, что поводом для самоубийства Бениславской стала не только смерть Есенина, но и женитьба Льва Седова.
Жуткие страсти творятся в этой книге! Даром что подход Марченко всё равно отдаёт, как минимум, морализаторством.
Изначальный «расчёт» Бениславской был таков: дождавшись, когда Есенин расстался с предыдущими жёнами и остался один (серьёзная часть представительниц слабого пола на этом обстоятельстве не заморачиваются, если есть цель), она целенаправленно стала посещать его выступления, занимая всегда одно и то же место: чтоб обратил внимание. Он и обратил.
Что до любовников: появились они тогда, когда Есенин бросил её, сообщив, что она совсем не дорога ему как женщина. «Я должна быть верной ему? Зачем? Чего ради беречь себя? Так, чтобы это льстило ему?» – резонно вопрошала Бениславская в своём дневнике.
Касательно же конкретного Льва Седова, то тут имеет место авторское допущение: хоть сколько-нибудь убедительных доказательств, что у Бениславской действительно был роман с сыном Троцкого, не имеется.
Хотя читать про всё это, сами понимаете, ужасно интересно – что поделать, человек слаб. Проблема одна: автор фантазирует.
Зато Марченко верно сопоставила по датам две истории: юношеское увлечение Есенина Анной Сардановской и его чувство к помещице Лидии Кашиной. Марченко убедительно пишет, что поэт «вылепил» свою Анну Снегину из них двоих сразу.
В череде есенинских романов и дружб Марченко пышно расписала историю взаимоотношений Есенина и Ахматовой, которых, строго говоря, вообще не было. Они виделись пару раз и друг другу, в общем, не нравились. Но в силу того, что Марченко, написав книгу об Ахматовой, знает её биографию досконально, она, судя по всему, приняла решение тонкие нити, еле-еле связующие поэтов, скрутить хоть в какой-то узелок. И скрутила.
Отдельный разбор полётов устроила Марченко Анатолию Мариенгофу – он хоть и не жена, но тоже близкий Есенину человек, поэтому его в рассматриваемой биографии треплют не меньше Толстой и Бениславской.
У Марченко Мариенгоф, прямо скажем, нехороший тип. Едва он появляется в есенинской жизни, Марченко сразу ловит его за якобы лживый язык. В своих воспоминаниях Мариенгоф так описывает первую встречу с Есениным в августе 1918-го: «Передо мной стоял паренёк в светлой, синей поддёвке. Под ней белая шёлковая рубашка. Волосы волнистые, жёлтые, с золотым отблеском». Марченко тут же осаживает Мариенгофа, говоря, что он «…явно не помнит, как в день шапочного знакомства был одет Есенин, поэтому и наряжает его в светлую… синюю поддёвочку, упоминаемую многими мемуаристами дореволюционной поры».
Ах, какой лгун, да? Беда в том, что тридцатью страницами позже сама же Марченко, рассказывая про встречу Есенина с большевиком Устиновым осенью 1918-го, описывает, как Устинова смутил нелепый вид поэта: «…поддёвка, сапоги бутылочками, серенький длинный шарф». Ловила за язык Мариенгофа, а поймала – саму себя.
Дальше, ввиду того, что других «поддёвочек» Мариенгоф для Марченко не оставил в своих мемуарах, она просто домысливает ситуации на свой вкус. Вот коварные Шершеневич и Мариенгоф втягивают Есенина в авантюру, предложив совместно создать группу имажинистов: «Есенин оторопел, но они наседали, а он то вяло соглашался: да, хорошо бы, но…».
Вот злодейский Мариенгоф продолжает свою коварную работу, втирая Есенину: «…завязывай, мол, со своим крестьянским обозом. Дело надо делать. Дело и деньги. У тебя-де книжица вышла, не сегодня-завтра вторая выскочит, за ней третья. А папиросы купить не на что. Разуй глаза, присмотрись». Есенин в ответ, пишет Марченко, «набычился».
При следующем подходе ушлого Мариенгофа Есенина «чуть не стошнило».
И так далее, и тому подобное.
Всё бы ничего, но вообще и тут перед нами чистая «литература»: нет никаких свидетельств о том, что Есенин так уж «бычился» и «тошнился» при виде Мариенгофа с Шершеневичем, и то «торопел», то «вяло соглашался», как девушка, которую сутенёры заманивают в фиктивное модельное агентство, – это просто Алле Марченко хочется представить картину подобным образом.
Вообще, в отношениях Есенина и имажинистов имеет место своеобразная аберрация восприятия: мы же Есенина видим уже в качестве классика, всероссийской любови, – а имажинистов иные вообще не могут разглядеть. Но стоит напомнить, что к моменту их встречи никакой всероссийской славы у Есенина – не имелось. Автор пары книжек, которые толком не раскупались, – он, по большому счёту, к 1919 году был немногим известней Мариенгофа, а с Шершеневичем, шумно начинавшим ещё с эгофутуристами, по уровню поэтического веса находился едва ли не на равных.
Не салонной петербуржской, а именно всероссийской славы Есенин стремительно достиг именно в имажинистской развесёлой компании, чем, спору нет, был более чем доволен.
У Аллы Марченко есть конкретные претензии: якобы Мариенгоф «присвоил» себе создание имажинизма в России, тем самым обокрав Есенина.
Что тоже неправда.
Имажинизм – одновременно и независимо друг от друга – провозгласили Шершеневич и Мариенгоф тогда, когда Есенин и слова этого не слышал.
Есенинский трактат «Ключи Марии» никак не является теоретической имажинистской работой, что тоже ни для кого не секрет, и, когда Мариенгоф об этом заявляет, он опять же говорит чистую правду, как бы это ни раздражало Марченко.
В ссоре Есенина и Мариенгофа более всего виновата Катя Есенина, которая влезла в финансовые отношения ближайших друзей, ничего там толком не понимая, о чём, опять же, пишет в своих дневниках Бениславская; но так как Бениславская тоже «плохая», то ей Алла Марченко не доверяет.
Ещё грустнее дело обстоит, когда Марченко касается не личной жизни Есенина, а его творчества.
В рассматриваемой книге есть одна прямо-таки чудовищная глава – где Марченко доказывает, что в поэме «Пугачёв» Есенин под видом Пугачёва описывал… Колчака. И ещё немного… Гумилёва.
Колчак, конечно, фигура для многих симпатичная, его актёр Хабенский в кино играл. Пугачёв не столь выигрышно выглядит, но, господи, как же несчастны в этом смысле советские сочинители. Никому же в голову не придёт написать, что, описывая Петра в «Полтаве», Пушкин на самом деле описывал Кондратия Булавина. А описывая Пугачёва в «Капитанской дочке», имел в виду Александра Невского и немного Рылеева.
А в случае с Есениным – крути как хочешь.
Авторы самой известной биографии Есенина – Станислав и Сергей Куняевы – выдвигали версию, что под Пугачёвым поэт прятал Махно и Антонова. Ну, тут хоть какие-то ассоциации могут сработать.
А Колчак… да-а…
Короче, надо побыстрее закрыть эту тему, ответственно заявив, что Есенин, описывая Пугачёва, – в первую очередь описывал Емельяна Ивановича Пугачёва, вождя великой крестьянской войны.
К чести Марченко, она хотя бы верит на слово Есенину, когда речь заходит о непрестанно преследовавшей его в творчестве теме суицида.
Смерти Есенина посвящены первая и предпоследние главы книги. Это сделано с умом, и даже с тактом, в общем, Алле Марченко не слишком свойственным. Психологическая картина последней ночи Есенина дана убедительно и болезненно точно.
Даже претензии Марченко к поэту Вольфу Эрлиху, отправившемуся с предсмертным стихотворением Есенина пьянствовать в компании молодых товарищей, имеют право на существование. Они там анекдоты друг другу рассказывали про Есенина, пока тот верёвку цеплял к трубе парового отопления.
Молодость, случается, совершает неслыханные глупости. Но не в силу злого умысла всё это случилось на этот раз, если начистоту.
Напоследок хотелось бы задать Алле Марченко один личный вопрос.
Как так получилось, что последний абзац на 313 странице её книги выглядит идентичным фрагменту на 338 странице моей книги «Леонид Леонов»?
Списано слово в слово.
Даже и не знаю, что подумать.