Назвать Алексея Колобродова «литературным критиком» язык не поворачивается. Он – про что-то другое.
Хотя внешне – именно про это: точные и точечные высказывания, чаще всего – о книгах, реже – о фильмах и музыке, но даже если про эти, соседствующие сферы искусства, – всё равно с литературной точки зрения.
«Я – по самоощущению – в литературе дилетант», – признаётся Колобродов, и он не лукавит.
Такое самоощущение дорогого стоит: оно позволяет каждую книжку читать с искренним, почти детским чувством первооткрывателя: а вдруг будет чудо? – а не с тем вот тошнотворным скепсисом, характерным для ряда «профессиональных критиков»: «…ну, чего тут ещё? Опять понаписали какую-нибудь галиматью? Никакого покоя от вас нет, писаки!».
При своей, скажем так, строгой, не слишком падкой на развёрнутые комплименты интонации, Колобродов доброжелателен какой-то внутренней, физически ему присущей доброжелательностью. Он доброжелателен не к определённым авторам, а в целом к литературе, просто потому что чтение для него – форма осмысления мира и радость. На кого ж тут злиться?
С подобным подходом и не самая удачная книжка – не станет помехой или раздражителем.
В другом месте Колобродов употребляет по поводу своей читательской заинтересованности забавное определение: «шкурный интерес». Ну да, именно.
Дабы хоть как-то отблагодарить мир за свой реализованный «шкурный интерес», Колобродов пишет литературно-философские очерки, периодически перетекающие в социальную диагностику.
По сути, Колобродов – историк, а не критик.
Следить за течением его мысли – дело увлекательное само по себе; это как следить за движением шахмат: ход пешкой, ход пешкой, а потом вдруг стремительный перелёт через всё поле офицера, неожиданный рывок конём, и – картина схватки уже иная.
Особый эффект при чтении этой книжки создаётся ещё вот почему. Колобродов при всём своём «дилетантстве» отлично владеет всем профессиональным филологическим инструментарием – однако использовать его не слишком торопится.
Литература здесь в кои-то веки рассматривается не с точки зрения прекрасной филологической дамы, не с точки зрения старого филологического брюзги, или пусть даже и не брюзги, а умудрённого филолога, – но с точки зрения пожившего мужика, к тому ж из провинции, который вообще другими вещами занимается, но обладает, как часто водится у русских людей, какими-то совсем неожиданными талантами.
Этот вот, сменивший сорок работ трудяга, выросший на заводских окраинах, не понаслышке знакомый с криминальной средой, и т. д., и т. п. – всю жизнь много читал.
Я – о Колобродове. О конкретном человеке Колобродове.
Такие мужики как тип – есть и сегодня, а в Советском Союзе их были сотни тысяч. У Колобродова от них маленькое, но весомое отличие – он может отлично порассуждать на тему прочитанного. Не просто порассуждать, а ещё и записать свои рассуждения. «Вывести мораль». Причём зачастую вывести эту мораль туда, куда рассматриваемый Колобродовым автор даже не предполагал её выводить.
Но выводит её Колобродов, руководствуясь исключительно здравым смыслом. Понятиями нормы! В наши смутные дни, когда за каждым вторым пишущим подозреваешь явные признаки психической деформации – которая к тому же используется как навязчивый приём, – здравый смысл стал товаром дорогим и долгожданным.
Отдельное наше честное совпадение с Колобродовым: интерес к одним и тем же фигурам. На меня, как и на него, весьма серьёзное – даже не литературное, а человеческое, – влияние оказали как минимум два наших современника: Эдуард Лимонов и Леонид Юзефович. Причём с годами опыт второго становится для меня неожиданно важнее опыта первого.
Или, опять же, мы оба, я и Алексей, с удивлением и смешанным чувством долгое время смотрели за разнообразными движениями Дмитрия Быкова[27]. Я вот уже насмотрелся, а Колобродов – ещё нет.
Лёха – он добрый. Как всякий сильный русский мужик.
По крайней мере, до какого-то последнего непростительного момента.
Который, впрочем, для многих персонажей его штудий уже наступил.