Владимир Бондаренко: «Иосиф Бродский. Русский поэт»[12]

Самое подкупающее в книге Владимира Бондаренко – то спокойствие, с которым он проделал свою работу.

Можно было ожидать некоторого напора и запала, потому что задача, казалось бы, стоит сложная: рассказать об Иосифе Бродском как о русском национальном поэте. О том самом Бродском, которого по большей части считали сугубым западником, в целом далёким от всякой там русской почвенности, российского империализма и прочей «хтони».

Но книга написана с некоторым даже умиротворением. Интонации Бондаренко лишены какой бы то ни было нарочитой полемичности.

Всё оказалось куда проще – и главным помощником Бондаренко в этой истории выступил сам Бродский.

Удивительно, что никто не задумался всерьёз проделать подобную работу раньше.

Первые сомнения в создавшемся образе поэта могли появиться, ещё когда в конце «нулевых» вышли переводы на русский язык нескольких исследований европейских славистов, где из работы в работу кочевало то обиняками, то прямо выражаемое удивление: Бродский вовсе не то, что мы о нём думали.

Бродский, обескураженно писали западные филологи, консерватор в теме гендерных отношений, его представления чудовищно далеки от новейших европейских тенденций – он откровенный противник феминизма, он воспринимает женскую сексуальную свободу как недоразумение и считает, что место женщины – возле люльки и на кухне. Бродский откровенный ксенофоб и позволяет себе издеваться над отдельными народами и целыми религиями. Бродский – империалист и милитарист. Бродский сплошь и рядом настолько неудобоварим, что вообще неясно, как ему дали Нобелевскую премию.

Нас всё это не удивляет нисколько – но мы ж не европейские слависты, мы нормальные люди.

Тем более, что славистам до сих пор толком не известна важная часть его литературного наследия: например, ряд стихов, написанных в ссылке. Они снова очень многих из них всерьёз огорчат. Потому что в этом цикле Бродский предстаёт как, прошу прощения, безусловный ватник.

Бондаренко не обходит и болезненные для нас, патриотов, моменты его биографии. Подробно рассказывает о нелепом суде над Бродским. Сетует на то, что советское чиновничество повело себя подло и глупо, не разрешив родителям Бродского съездить повидаться к сыну.

Но главные темы, его интересующие, конечно же, лежат в иных плоскостях.

Работая над книгой, Бондаренко нашёл храм, в котором, скорее всего, был крещён Бродский. Выяснил, кто совершил обряд крещения: отец Павел Орнатский. Предположил, что крёстной Бродского была записана его няня Груня.

Бондаренко описывает Бродского как глубоко христианского поэта. Подробно останавливается на русофильских, «народнических» стихах Бродского.

Говоря об откровенно консервативных предпочтениях Бродского в поэзии, Бондаренко отмечает созвучие стихов Рубцова («Я буду скакать по холмам задремавшей отчизны») и Бродского («Ты поскачешь во мраке, по бескрайним холодным холмам…»). Цитирует интервью, где Бродский говорит составителю антологии русской поэзии прошлого века: «Если… в антологию… будет включена „Погорельщина“ Клюева или, скажем, стихи Горбовского – то „Бабьему яру“ там делать нечего…»

«Бабий яр», напомним, известное стихотворение Евгения Евтушенко – поэта, ставшего в ряды радикальных антисоветчиков эпохи Перестройки. В то время как Глеб Горбовский, напротив, занял тогда позиции просоветские и консервативные.

Так Бондаренко намечает пути, по которым стоит двигаться дальнейшим исследователям.

Он настаивает на бесспорном: Бродский – в смысле поэтическом – пребывает меж трёх империй: российской, американской и римской. То есть, по сути, он – поэт имперских пространств, имперских масштабов, пусть даже лирический герой его, родившийся в империи, предпочитает жить «в провинции, у моря».

Чеслав Милош, напоминает Бондаренко, писал о Бродском: «Империя – одна из словесных дерзостей Бродского. Римские завоевания не именовались „освободительными“ или „антиколониальными“. Они были ни чем иным, как торжеством силы… То, что их страна является империей, может быть для русских источником гордости… это неоспоримая реальность. „Империя“ для Бродского означает также сами размеры континента, монументальность как таковую, к чему он питает слабость».

Теперь, когда российские либеральные западники как заведённые повторяют, что с имперским наследием России следует расстаться, ибо это моветон, – мы выходим на ту ступень, где приходится выбирать: ты с Бродским – или со всей этой антиимперской когортой. Исключительно стилистический, но такой важный выбор.

Распад СССР не принёс Бродскому радости.

«Империю жалко», – сказал Бродский Андрею Вознесенскому, навестившему его в Нью-Йорке в разгар демократических реформ. Прежде с Вознесенским они не общались: Бродский, признаться, его как сочинителя не слишком жаловал. Но распад советской империи в каком-то смысле сделал их сиротами – и это примирило поэтов.

«На одной только иронии не уедешь. Где путь? Нужен идеал», – сказал тогда Бродский.

Великолепно ведь! Иронисты, постмодернисты только начинались – а Бродский уже заскучал по идеалам. И умер, чтоб не видеть этого кривлянья.

Соглашаясь с тем, что по своим взглядам Бродский, безусловно, западник, Бондаренко оригинально сравнивает его с Герценом, который для Маркса, между прочим, был безусловным русским мракобесом и консерватором.

С какой стороны, что называется, посмотреть.

Мы слишком мало знаем о Бродском, который бросил по поводу русофобских заявлений писателя Милана Кундеры: «Кундера – это быдло. Глупое чешское быдло».

Никто до сих пор всерьёз не задумался, почему Бродский назвал роман Анатолия Рыбакова «Дети Арбата», который в конце девяностых был одним из мировых бестселлеров, – «макулатурой».

Мы мало думали о Бродском, блестяще описавшем и предсказавшем тот чудовищный хаос, что воцарился в России после развала Союза:

Отдельная и немаловажная тема: любовь Бродского к двум русским женщинам; Бондаренко подробно пишет и об этом.

Тут, право слово, есть о чём задуматься: когда русские, в сугубо этническом смысле, поэты раз за разом выбирают себе в жёны и музы еврейских девушек, а еврей Иосиф Бродский, скажем так, последовательно поступал ровно наоборот.

Любопытно подметил Бондаренко ещё одно: в конце восьмидесятых, в начале девяностых не слишком длинная жизнь Бродского странным образом казалась словно бы затянувшейся. Стихи его выглядели как послесловие к уже созданному. Оттого Бродский, пишет Бондаренко, словно бы боялся «…прервать строку, потому что со строкой закончится и жизнь». Мысль Бродского не вмещалась, продолжает Бондаренко, в короткое стихотворение, его приходилось «растягивать до бесконечности». Поэзия Бродского тех лет будто «становится прозой, но для прозы – нет динамичного сюжета, нет героев, нет конфликта».

Наверное, это спорно. Мне нравится и поздний Бродский: эта его нарочитая бесконечность напоминает морскую стихию, однообразную и смещающую горизонт. В ней есть своя монотонная прелесть.

И тем не менее, Бондаренко прав по сути. В новой эпохе Бродский чувствовал себя чужим, усталым, слишком старым.

Единственное замечание по поводу работы Бондаренко: не очень ясно, отчего повторы одной и той же мысли встречаются там по три раза в одной главе.

Но всё же мы видим перед собой пусть не безупречно выполненную, местами неряшливую и многословную, – но важную книгу.

«Каждый Генрих Шлиман находит свою Трою», – пишет Бондаренко. Не скажем, что Бондаренко нашёл свою Трою, – но несколько нужных камней раскопал. Дело – за последователями.

…Ах, да, мы ничего не сказали про стихи Бродского на отделение Украины.

Перед нами, конечно, не вывих сознания великого поэта, как в дичайшей обиде решили люди, долгое время клявшиеся именем Бродского.

Это – прямое следствие всего его пути.

Ваш Иосиф не предавал вас. Он просто никогда не был с вами.