Дома я выспался. Даже слишком хорошо выспался — просыпаюсь в четыре утра ни в одном глазу и еще пару часов лежу и ругаю себя за то, что вчера не сумел скрыть следов бессонной ночи. За что и был выдворен Снежинкой из рая. А сегодня по плану — последний день. И никак, никакими силами не затянуть нашу совместную работу. Ведь если Тася пропустит сроки — все было зря. Совсем все. Мопед я вчера окончательно сдал Анне Евгеньевне и стойко проигнорировал ее намекающие взгляды и наводящие вопросы. К счастью, она женщина хоть и навязчивая, но старой закалки, и имеет некоторое представление о субординации. Поэтому достаточно напомнить, что начальник тут вообще-то я — и она сникает, вздыхает и переходит на рабочие темы. Ненадолго, но я успеваю уехать. С утра я снова как штык у Снежинки с кофе и готовой едой. Вчера отцовский ресторан подвел меня с этой мексиканской рыбой. Я думал — обычный палтус, банальное и распространенное блюдо. Оказалось, редкая экзотика, к тому же любимая бабушкой Тасей, к которой я уже и сам испытываю какие-то родственные чувства. Но сегодня решил не рисковать и заказал завтрак и обед в ресторане русской кухни. И заодно тщательно проверил, чтобы в ингредиентах не значилась какая-нибудь моченая княженика или соус из крови северного оленя. Русская кухня — понятие широкое. — Каша, кофе, эклер, поехали! — командую я, усаживая Снежинку за планшет. Она уже совершенно не спорит. — Айе, капитан! — отдает мне салют и погружается в работу. Грызет кончик стилуса, покусывает губы, ерошит волосы и то и дело меняет ногу, которую подгибает под себя, ерзая на стуле. Но не отвлекается. За три дня — это ошеломительный прогресс, я еще не встречал людей, которые бы так быстро учились тому, что им совсем не подходит по характеру. Мне совсем нечего делать — книга совершенно готова, в нее только надо вставить несколько последних иллюстраций и отправить в редакцию. Поэтому заняться мне совершенно нечем, кроме как подсматривать украдкой за Снежинкой, которая сегодня в новом платье. Удивительно нежном, совсем летнем, и больше не в стиле «пинап». Скорее что-то из девятнадцатого века — в таком могла бы бегать по саду Татьяна Ларина. Сверкающая снежинка между ключиц только подчеркивает хрупкость и какое-то неземное очарование Снежинки. У меня даже мысленно не хватает слов, чтобы восхититься ее красотой. Я столько просто не знаю — да и не уверен, что в каком-нибудь языке найдется достаточно. Невыносимо хочется дотронуться до нее, чтобы проверить — настоящая? Или просто вихрь снежинок смешался с весенней метелью вишневых лепестков и обрел очертания женщины? А ну как рассыплется обратно на снежинки и лепестки? Нет, лучше тогда не дотрагиваться, а любоваться издалека. Хотя уху из стерляди Тася уплетает как вполне земная и плотская девушка. И закусывает пирогами с капустой и грибами со здоровым аппетитом. — Что? — спрашивает она, дожевывая пирог. — Что ты так смотришь? Хочу ответить — «Потому что красивая», но язык прилипает к нёбу, а в голову лезет какая-то ерунда про рабочую обстановку, про разницу в социальном положении… Хотя и сам не понимаю, в какую сторону разница-то? Она думает, что я простой курьер, а я… Непростой. Хоть бросай весь бизнес и устраивайся настоящим курьером. Говорят, самые бодрые ребята на мопедах могут нынче зарабатывать как топ-менеджеры, если не ленятся. — Немного осталось, — говорю я наконец, как будто именно это и хотел сказать. — Давай поднажмем. И мы поднажимаем. Пропускаем целый перерыв на чай, хотя у меня в запасе есть еще пирожки — на этот раз с облепихой и малиной. И заканчиваем за полчаса до дедлайна. Раскидываю иллюстрации, еще раз проверяю, что все картинки на местах, все рецепты в сборе, все файлы читаются, нигде верстка не поехала — хотя проверял это все уже двадцать раз. Но тут ошибиться нельзя. Скидываю Тасе, и она смотрит на меня огромными глазами. В руках стилус. Моргает. — В смысле? Все? Вообще все? — Вообще все, — киваю я. — Отсылай. Как в замедленной съемке она открывает у себя папку с готовой книгой, листает минута за минутой, рецепт за рецептом. Хочется поторопить, но я держу себя в руках. Времени еще полно. — Отсылать? — спрашивает тихо, занеся палец над кнопкой. — Я боюсь! А вдруг там что-то неправильно? — Все правильно, — терпеливо говорю я. — Проверено Федором Борисовичем Оленевым лично. Подпись, печать. Отсылай! — Ну если Федором Борисычем… — тянет она, но пальчик не опускает на кнопку. Вздыхаю и… сам тянусь. Тык — улетело. Тася ахает и хватает меня за руку, словно хочет вернуть письмо обратно. Сам не думая, что делаю, переплетаю наши пальцы и тяну ее к себе. Сердце грохочет в груди так оглушительно, что я даже не слышу, что она говорит. Вижу только, как приоткрываются искусанные на нервах губы и невыносимо, безумно, отчаянно, бесконечно хочу почувствовать, какие они на вкус. Ни на что больше не могу смотреть — только на эти губы. Розовые, припухшие, прямо сейчас приоткрывающиеся мне навстречу… Я успеваю их коснуться. Медлю буквально мгновение перед тем, как присвоить их нежность себе. Всего одно мгновение. Но именно в этот миг раздается громкое «Дзинь!» пришедшего сообщения. И Снежинка отшатывается от меня.