Третий день начался для Веры с того, что она проспала.

Она проснулась от того, что в гостиной кто-то осторожно, очень осторожно, чтобы её не разбудить, переставлял глиняную посуду. Стук был еле слышимый. Вера, не открывая глаз, лежала ещё минуту, пытаясь по этому стуку определить, какой это год её жизни. По стуку получалось — никакой. Ни в одной из квартир, в которых она жила за двадцать девять лет, никто никогда не ходил так осторожно, и никто никогда не переставлял посуду в её гостиной.

Потом она вспомнила. Открыла глаза. Окно. Свет. Слишком много света для того часа, в который она собиралась проснуться.

Она села. Свет был полуденный — не утренний.

— Тэо? — сказала она.

— Иду! — раздалось из гостиной. И через две секунды в дверях появился Тэо, в той же светлой рубахе и тёмных штанах, с тем же ровно-аккуратным выражением лица.

— Какой час?

— Десятый, Вера.

— А почему вы меня не разбудили?

— Госпожа Иссара сказала, чтобы я не будил вас до десяти. Она сказала: «Девочка вчера не спала ночь, ей сегодня в полдень — трибунал, пусть отдохнёт хоть до десяти». Я отдыхал в коридоре.

Вера моргнула.

— Какой трибунал?

— Госпожа Иссара утром приходила. Сказала, что Его Величество распорядился: встреча с лекарем будет не в личных покоях, а в Малом Зале. С Семью Голосами. С Лордом Вераном. С советниками. С писарями для протокола. — Тэо посмотрел на неё извиняющимся взглядом. — Простите. Это её слово, не моё. «Трибунал».

Вера встала. Голова чуть кружилась — она и правда мало спала, заснула только под утро. Села обратно на край кровати. Подумала.

— То есть, — сказала она, — за два часа до встречи мне сообщают, что у меня будет публичный осмотр пациента перед судом из десяти человек.

— Двенадцати, — поправил Тэо. — Если считать стражников у двери.

— Великолепно.

— Хотите завтрак, Вера?

— Хочу.

Каша в это утро была не из рисового жемчуга, а из чего-то более тёплого, оранжевого, со специями. Тэо называл это утренней кашей из рассвета, что Вера сочла избыточно поэтичным для блюда из варёной тыквы; но было вкусно. Пока она ела, Тэо ходил по гостиной и рассказывал, что приготовлено к встрече, что плесень за ночь хорошо прижилась — на трёх плошках уже виднелся свежий рост, что мазь готова, что серный порошок отмерен, что отвар сварен и доводится до нужной концентрации. У него выходило по-деловому, чётко, без лишних слов. Вера слушала и думала, что за два дня этот парень превратился из растерянного выпускника-неудачника в её правую руку — а ведь у неё на земле такие ассистенты вырабатывались годами.

— Тэо, — сказала она, доедая кашу.

— Да.

— Я хочу спросить.

— Спрашивайте.

— Вы знаете, что такое «жемчужина сердца» у дракона?

Тэо моргнул. Подумал.

— Знаю что-то, — сказал он. — Все знают что-то. Это часть детских историй. Каждый ребёнок в Архипелаге слышит к семи годам, что у дракона в груди живёт жемчужина. Это как у вас, наверное, сердце с биением — у нас сердце с жемчужиной. Подробнее — у меня никаких знаний. В Академии нас этому не учили. Это знают жрецы Семи Голосов и сами драконы.

— И ещё, наверное, Иссара?

— И ещё госпожа Иссара. — Тэо помолчал. — Она вообще, знаете, очень много знает того, что не положено знать обычным людям.

— А почему?

— Не знаю, Вера. Никто не знает. Она тут… ну, она всегда тут была. На моей памяти. На памяти моего отца. На памяти, я думаю, его отца. Сколько ей лет — я не знаю.

— А она дракон? — впервые прямо спросила Вера.

Тэо посмотрел на неё долго.

— Об этом не говорят, Вера, — сказал он тихо. — При дворе. Это считается невежливым — задавать такой вопрос. Если человек хочет, он сам скажет. Если не хочет — не спрашивают.

— Хорошо, — сказала Вера. — Я тогда сама спрошу её. Не вас. Спасибо.

— Пожалуйста.

Она встала. Закончила завтрак, оделась — теперь, на третий день в этом мире, она уже умела сама заплетать волосы по-местному, в косу с тонкой серебряной нитью, которую вплетал Тэо. Серебряную нить вплетали все женщины во дворце; это означало, что женщина «приставлена к делу». У служанок нить была медная, у мастериц — серебряная, у знатных — золотая. Тэо принёс ей серебряную утром первого дня и сказал, что Иссара так распорядилась. Вера тогда не поняла, что это знак, и носила косу как Бог на душу положит. Сегодня поняла. Сегодня серебряная нить казалась почти доспехом.

Сумку с инструментами она проверила лично. Пинцет, два маленьких ножа, медные иглы, четыре глиняные плошки с крышками (две сухие, две с морской водой), маленькая льняная палочка, тарелка, тряпки. Тэо принёс ещё мешочек с серовато-зелёными листьями травника, банку с готовой мазью и кувшинчик с серным порошком — это всё для демонстрации плана лечения, не для самой процедуры. Все плошки она ещё раз протёрла — изнутри и снаружи — горячей водой, в которую добавила несколько капель крепкого вина.

В половину двенадцатого пришла Айри. В руках у неё была маленькая шёлковая коробочка.

— Госпожа, — сказала она. — Пора. Возьмите.

Она открыла коробочку. На тёмно-синем шёлке лежал маленький перламутровый диск, размером с ноготь большого пальца, с тонкой серебряной цепочкой. На диске был вырезан завиток течения.

— Что это? — спросила Вера.

— Знак доступа, — сказала Айри. — Его Величество распорядился вчера. С этим знаком вас будут пропускать в любую часть дворца, в любое время, без сопровождения. Это очень редкий знак. За всю мою жизнь во дворце я видела его всего на четырёх шеях. Госпожа Иссара. Лорд Веран. Первый Голос Аммар. Теперь — вы.

Вера взяла диск. Он был лёгкий и тёплый, как будто только что лежал на солнце. Перламутр у неё в руках напомнил ей о Шенне и о той жемчужине, которую он отшлифует к послезавтра. Она почему-то улыбнулась — впервые за это утро.

— Носить как ожерелье?

— Да. Под рубахой или поверх — на ваше усмотрение. Главное — не снимать.

Вера надела цепочку через голову. Диск лёг под ключицу — холодный сначала, но через минуту тёплый, как кожа.

— Идёмте, — сказала она.

Малый Зал был не таким большим, как тронный, но и не маленьким. Это был квадратный зал с низким потолком, с окнами на одну сторону — окна выходили во внутренний двор, и оттуда лился ровный полуденный свет. По стенам — простые скамьи. В центре — невысокое деревянное возвышение в форме круга. На возвышении — обычное кресло, не трон, а именно кресло, низкое, с подлокотниками. В кресле — Аэдрис.

Он был одет проще, чем когда она впервые его увидела, но в той же манере: свободная белая рубаха, тёмные штаны, мягкие сапоги. Никаких знаков отличия, кроме тонкого серебряного обруча на лбу — Вера видела его впервые. Видимо, это был знак, что он сейчас выступает в официальном качестве, а не приватно.

Вокруг возвышения, на скамьях, расположились остальные.

Семь Голосов сидели полукругом справа: семь одинаковых синих ряс, семь одинаково постных лиц. На этот раз и Седьмой был тут — высокий худой мужчина лет шестидесяти, с глубокими тенями под глазами и руками, которые слегка дрожали; это был, видимо, тот самый Голос Глубины, который год лечил Аэдриса безуспешно. На его лице, в отличие от лиц прочих Голосов, было какое-то живое выражение — что-то среднее между усталостью и любопытством. Он был единственный из ряс, кто посмотрел на Веру с искренним интересом.

Слева — Лорд Веран. В чёрном, как и в первый раз. Один, без свиты. Сидел свободно, чуть откинувшись на скамью, как зритель в театре, пришедший на хорошую постановку.

В дальнем углу — Иссара. Тоже одна, с тростью. Старуха была одета во что-то серое и неприметное, и если не знать, что она там, её можно было не заметить. Она была там, чтобы видеть и слышать, не чтобы участвовать.

Два седых старика-советника — в дальней части скамей, шептались между собой и не обращали внимания на происходящее.

Два писаря — за маленьким столиком в углу, оба с пергаментами и тонкими перьями.

Тэо встал у стены, держа сумку обеими руками перед собой. Вера, посмотрев на эту расстановку, поняла одну простую вещь: это не консилиум. Это трибунал, как и сказала Иссара. Аэдрис посадил её в центр круга, чтобы все могли видеть, и поставил Семь Голосов как обвинение, Верана как зрителя, Иссару как тайного свидетеля защиты. Если Вера выстоит — её методы получат государственное одобрение, и Семь Голосов больше не смогут им мешать. Если не выстоит — её аккуратно отправят домой искать обратный путь, и Веран будет смеяться весь следующий месяц.

«Хорошо, — подумала Вера. — Я работала с экзаменационными комиссиями. Это просто комиссия.»

Она подошла к возвышению. Поклонилась головой.

— Доброе утро, Ваше Величество.

— Доброе утро, госпожа Вера. — Аэдрис говорил официальным тоном, и это было правильно: он играл свою роль. — Сегодня вы проведёте предварительное обследование. Все ваши действия будут записаны в протокол. Перед каждым действием вы объясните Семи Голосам и Совету, что собираетесь делать и зачем. Если кто-то из присутствующих имеет возражение — он его выскажет, и я его выслушаю. Окончательное решение — за мной. Согласны?

— Согласна, — сказала Вера.

— Начинайте.

Она открыла сумку. Достала инструменты. Разложила их на маленьком столике, который писарь по знаку Аэдриса быстро поднёс к возвышению: пинцет, нож, медные иглы, четыре плошки с крышками, маленькая глиняная палочка, обмотанная чистой льняной нитью, чашечка с морской водой.

— Первое, — сказала она громко, чтобы слышали все. — Я проведу общий осмотр. Это значит: я посмотрю на цвет кожи, цвет белков глаз, состояние слизистых рта, прощупаю лимфатические узлы под нижней челюстью и в подмышечных впадинах. Это не вторжение в тело. Это поверхностный осмотр, который позволяет понять, насколько глубоко зашла системная инфекция.

— Системная инфекция, — повторил Первый Голос Аммар. Голос у него был такой, как будто он произносил название отвратительного блюда. — Этот термин не существует в нашей медицине. Прошу зафиксировать в протоколе, что обвиняемая использует терминологию, неизвестную Совету Семи.

Один из писарей быстро заскрипел пером.

Вера выпрямилась.

— Я не обвиняемая, — сказала она ровно.

— Прошу прощения, — тонко улыбнулся Аммар. — Я хотел сказать «лекарь». Машинально.

Вера в этот момент очень внятно поняла, что её мнение о Первом Голосе Аммаре можно сформулировать одним словом, и слово это в местном торговом наречии, скорее всего, было запрещено к использованию в официальных протоколах. Поэтому она не стала его произносить. Сказала вместо этого:

— Хорошо. Зафиксируйте: «использует терминологию, требующую разъяснения». Я готова разъяснять. Системная инфекция — это болезнь, которая вышла за пределы того места, где началась, и распространилась по всему телу через кровь и лимфу. У Его Величества болезнь началась на груди и теперь, как мы позавчера установили, дошла до запястий. Это значит — она движется по телу. Это значит — она системная. Кратчайшее объяснение я закончила.

Аммар поджал губы.

— Продолжайте.

Вера подошла к Аэдрису. Тот, не дожидаясь просьбы, поднял подбородок. Вера, став сбоку, аккуратно оттянула пальцем его нижнее веко вниз — посмотрела на белок. Желтоватый. Не сильно, но отчётливо. Гепатотропный синдром, как она и подозревала, прогрессирует.

— Желтушность склер, — сказала она вслух. — Лёгкая. Это значит, что печень начала страдать от длительного воспаления. Это важно для дозировки лекарств в будущем — печень основной орган, который перерабатывает лекарства, и если она ослабла, нам нужно начинать с минимальных доз.

Перо писаря заскрипело быстрее.

Она попросила Аэдриса открыть рот. Тот открыл. Вера, наклонившись, посмотрела на нёбо, под язык, на дёсны. Слизистые в общем чистые, без поражений. Это означало, что грибок пока не системный в полном смысле — он не добрался до внутренних слизистых. Это была хорошая новость. Это означало, что у них есть время.

— Слизистые ротовой полости — чистые, — сказала она. — Это значит, что грибок ещё локализован в кожно-чешуйчатом покрове. Внутрь он пока не проник. Это хорошая новость: мы успели вовремя.

— Никто из нас в это не верит, — сказал Аммар.

— Я не прошу вас верить. Я прошу вас слушать. Спорить будете в другой раз.

Седьмой Голос — Голос Глубины — в этот момент впервые подал голос. Голос у него был тихий, ровный.

— Я считаю, что обвиняемая… прошу прощения, лекарь — права. Я тоже наблюдал чистоту слизистых на прошлой неделе. Я думал, это значит, что болезнь концентрируется в чешуйчатом покрове по причине магической природы поражения. Но если это инфекция, как утверждает лекарь, — да, это согласуется с её гипотезой.

Аммар повернул голову к нему так резко, что косичка волос ударила его по щеке.

— Седьмой.

— Я говорю то, что вижу, Первый, — сказал Голос Глубины. — Я слушаю, и я не возражаю там, где не вижу повода возражать.

В рядах синих ряс прокатилось маленькое, недовольное движение. Аммар сжал челюсти. Вера, не давая им времени собраться, сразу перешла к следующему пункту.

— Лимфоузлы.

Она прощупала под нижней челюстью с одной стороны, потом с другой. Увеличены, как она и помнила с позавчерашнего осмотра в тронном зале. Симметрично.

— Под нижней челюстью оба лимфоузла увеличены, — сказала она. — Симметрично. Это подтверждает системный характер воспаления. Тело реагирует на инфекцию по всей длине лимфатической системы шеи.

— Лекарь Вера, — вмешался Аммар, не вставая. — В нашей традиции принято говорить, что прикосновение к императорскому телу должно сопровождаться предварительным освящением рук. Я не вижу, чтобы вы прошли эту процедуру.

— Я вымыла руки мылом и горячей водой, — сказала Вера. — Я обработала их горячим вином, как обрабатывают руки лекари в моём мире. С точки зрения чистоты — это лучше любого освящения. С точки зрения вашей традиции — я готова пройти и освящение, если оно безвредное и быстрое.

— Это оскорбление, — медленно сказал Аммар. — Сравнивать нашу освящающую процедуру с горячим вином.

— Я не сравниваю. Я предлагаю компромисс. У нас тридцать дней. Решайте, нужны ли вам ритуалы или нужен живой император.

В зале наступила тишина.

Аэдрис, сидевший до этого молча, чуть-чуть пошевелился в кресле.

— Аммар, — сказал он спокойно. — В этой комнате есть только один человек, чьё мнение по вопросу «живой император против ритуалов» имеет вес. Это я. И я сообщаю вам, что я предпочту первое. Если хотите освятить руки госпожи Веры — освящайте. Только быстро.

Аммар поджал губы. Сделал короткий жест в сторону одного из младших Голосов. Тот поднялся, подошёл к Вере с маленькой серебряной чашей с водой. Спел над ней — это был короткий гудящий распев, длиной секунд двадцать, и вода в чаше при этом чуть-чуть завибрировала, как будто по её поверхности побежала мелкая рябь. Вера, удивлённая, посмотрела на воду. Это было первое практическое проявление местной магии, которое она увидела, и она про себя отметила: магия настоящая, не выдуманная; что-то в этой воде сейчас действительно сделалось другим.

— Окуните руки, госпожа лекарь, — сказал младший Голос.

Вера окунула. Вода была обычной температуры. Никаких ощущений. Она вынула руки, вытерла их о чистую льняную тряпку, которую Тэо ей подал.

— Спасибо, — сказала она. — Готова продолжать.

Аммар молчал.

Она прощупала подмышечные узлы — справа увеличены, слева тоже, но меньше. Это могло быть значимо для определения, с какой стороны инфекция активнее, и Вера сделала пометку в памяти.

— Подмышечные лимфоузлы увеличены, асимметрично, — сказала она. — Активность процесса справа выше. Это значит, что очаг где-то в правой части тела. Возможно, на груди справа.

Тут впервые подал голос Лорд Веран. Голос у него был как обычно — тёплый, бархатный, удивительно приятный.

— Госпожа Вера. Можно вопрос?

Она повернулась. Он сидел всё в той же позе зрителя, и улыбка у него была тоже зрительская — приветливая, ничего не значащая.

— Слушаю, Лорд Веран.

— Вы сейчас говорите о теле Его Величества как анатом, который вскрывает кролика. Очень профессионально. Очень холодно. Очень точно. Меня — лично меня — это смущает. Скажите, нет ли у вас способа говорить о нашем императоре более… уважительно?

Тишина.

«О, — подумала Вера. — Какой хороший приём. Очень хороший. Этот не дурак, как Аммар.»

Аэдрис, на возвышении, чуть-чуть наклонил голову. Веран ждал её ответа. Семь Голосов ждали её ответа. Иссара из дальнего угла смотрела очень внимательно. Тэо у стены сжал сумку так, что белели костяшки.

Вера выпрямилась. Сложила руки за спиной — старый жест, чтобы не размахивать в зале.

— Лорд Веран, — сказала она. — Я постараюсь объяснить. В моей профессии есть два способа разговаривать о пациенте. Первый — уважительный с точки зрения этикета. Это звучит так: «Их благородный пациент изволили заболеть. Их благородная печень переживает трудный период. Их благородная чешуя огорчает нас.» Второй — уважительный с точки зрения медицины. Это звучит так: «У пациента желтушность склер. Лимфоузлы увеличены. Очаг локализован справа.» В первом способе много слов и мало смысла. Во втором — мало слов и много смысла. Я выбираю второй способ, потому что у нас тридцать дней, и я не могу терять время на красноречие. Если вам лично это кажется неуважительным — я приношу извинения. Но я подчёркиваю: это вам кажется. Императору, я полагаю, нужен не красивый словарь, а живая кожа. Вы согласны?

Веран медленно — очень медленно — улыбнулся. На этот раз улыбка была другая. Не зрительская. Жёсткая.

— Согласен, госпожа Вера, — сказал он мягко. — Полностью согласен. Простите, что отвлёк.

Аэдрис сказал, не глядя на Верана:

— Продолжайте, лекарь.

Она продолжила.

Дальше шёл забор материала. Это было самое долгое.

— Я возьму, — объявила она громко, — четыре образца. Первое — слюна из ротовой полости. Это нужно, чтобы потом, когда у меня будет инструмент для увеличения, посмотреть, есть ли грибок в слюне. Если есть — болезнь дошла до слизистых, даже если глазом этого ещё не видно. Если нет — значит, мой ранний вывод верен. Второе — соскоб с края активной язвы на груди. Это для того, чтобы получить живую культуру грибка и идентифицировать его вид. Третье — соскоб с края старой язвы на запястье. Это для сравнения: одинаковый ли это грибок или болезнь разной природы в разных местах. Четвёртое — одна чешуйка, уже частично отошедшая от подложки. Это даст мне основание для лечения снаружи: я смогу попробовать на этой чешуйке местные мази и посмотреть, что работает, без риска для пациента.

— Простите, — сказал Аммар. Очень мягко. Это «простите» было самым опасным из всего, что он сегодня говорил. — Госпожа Вера. Вы сказали — «когда у меня будет инструмент для увеличения». У вас, насколько я понимаю, такого инструмента нет. Сейчас. То есть на нынешний момент вы ставите диагноз болезни без подтверждения. На основании одного только осмотра глазом. Я правильно понял?

— Правильно, — сказала Вера спокойно. — Сейчас — без подтверждения. Подтверждение будет через два дня, когда у меня будет инструмент. Сейчас я ставлю клинический предварительный диагноз — это, как и у вас принято в медицине, диагноз на основании совокупности видимых признаков. Окончательно я подтвержу его, когда смогу посмотреть образцы под увеличением.

— То есть, — продолжил Аммар, — вы намерены начать лечение до того, как подтвердите диагноз.

— Я намерена начать поверхностное лечение — серную ванну и мазь. Это безопасно при любом диагнозе. Если у Его Величества окажется не грибок, а что-то другое — серная ванна не повредит. Это симптоматическое воздействие, не противомикробное. Системное лечение — то, которое реально опасно при неверном диагнозе, — я начну только после подтверждения. Через четыре или пять дней от сегодня.

Аммар коротко переглянулся с Третьим Голосом — тучным мужчиной, до сих пор молчавшим.

— Я считаю это легкомысленным.

— Запишите это в протокол, — сказала Вера.

Седьмой Голос поднял руку.

— Я разрешу себе возразить уважаемому Первому. Год назад я тоже не имел инструмента для увеличения. Я не имею его сейчас. Никто из нас не имеет. И, тем не менее, мы лечили Его Величество — настойками, песнопениями, ритуалами. Все эти лечения тоже были без подтверждения диагноза, — наоборот, без даже попытки поставить диагноз. Мы исходили из того, что это проклятие, потому что так казалось правильным. У лекаря Веры, в отличие от нас, есть последовательная гипотеза. Я не вижу, в чём её подход хуже нашего.

В рядах синих ряс снова прошло движение. Аммар повернулся к Седьмому всем телом.

— Седьмой Голос. Вы понимаете, что вы сейчас говорите?

— Понимаю, Первый, — сказал Голос Глубины тихо. — Я говорю это потому, что год лечил Его Величество и не вылечил. Я был там. Вас, простите, не было. Это разные позиции.

Аэдрис чуть-чуть наклонил голову — едва-едва, но Вера заметила. И поняла, что он сейчас расположен к Седьмому Голосу больше, чем когда-либо за этот час.

— Возражение принято, — сказал Аэдрис. — Но также принято к сведению. Лекарь Вера — продолжайте забор образцов. Седьмой Голос — спасибо.

Голос Глубины наклонил голову. Аммар сел.

Слюну Вера взяла через маленькую чистую льняную палочку, которую Аэдрис, по её просьбе, подержал во рту полминуты. Палочку она положила в первую плошку, плотно закрытую крышкой. Подписала. Соскоб с груди — она аккуратно подняла обратную сторону рукоятки маленького ножа и провела по краю свежей язвы. Чуть-чуть, без давления. Скребок мутно-белого вещества остался на лезвии. Она перенесла его в плошку с морской водой. Соскоб с запястья — точно так же. Чешуйку — пинцетом, аккуратно, ту самую, что позавчера уже наполовину отошла. В четвёртую плошку, сухую, без воды.

На всё это ушло минут пятнадцать. В зале было тихо. Только скрип пера и периодическое тихое шипение Аммара, который не мог удержаться комментировать каждое движение.

Когда Вера выпрямилась, у неё были собраны все четыре образца.

— Готово, — сказала она. — Теперь — план лечения.

Семь Голосов на скамьях ощутимо подались вперёд.

— Снаружи, на кожу. — Она показала на дальний конец стола, где Тэо, по её знаку, выложил банку с мазью и кувшинчик с серным порошком, заранее принесённые из кабинета. — Серная ванна сегодня вечером. Концентрация — одна часть порошка на двадцать частей воды. Это очень слабо. Я хочу проверить переносимость, прежде чем увеличивать дозу. Длительность — полчаса. После ванны — мазь на основе серы, рыбьего жира и пчелиного воска. Тонким слоем на активные язвы. Цель: остановить рост грибка на поверхности и ускорить заживление эпителия.

— Внутрь, питьём. — Она показала маленький мешочек с серовато-зелёными листьями. — Отвар из этих листьев, два раза в день, по чашке. Эти листья, как мне сказал травник, содержат вещество, противодействующее гниению. На наш язык — антисептическое и противовоспалительное средство. Цель: общая поддержка, снижение системного воспаления, лёгкое антигрибковое действие.

— По всему телу, изнутри. — Она сделала паузу. Поняла, что сейчас будет крик. — Через четыре-пять дней — вытяжка из плесени.

Семь Голосов вскочили все сразу. Все семеро, кроме Седьмого. Как кукольный театр, у которого одновременно дёрнули за шесть нитей.

— Что? — почти прохрипел Аммар.

— Лекарство, изготовленное из контролируемо выращенной плесени, — сказала Вера. — Та же плесень, которую я собирала вчера в библиотечном подвале. Сейчас она у меня растёт на питательной среде. Через два дня я смогу проверить под увеличением, какие штаммы дают нужное вещество. Через четыре или пять — извлеку из выбранного штамма вытяжку, проверю её на тестовом образце, и если она работает против грибка — буду давать Его Величеству. Начну с очень малой дозы — одна капля, растворённая в чашке воды. Если будет переноситься — увеличивать. Это лекарство, которое в моём мире спасло за сто лет столько жизней, сколько живёт сейчас в Сар-Аммате.

— Это гниль, — сказал Аммар.

— Это антибиотик, — сказала Вера. — Я понимаю, что для вас это одно и то же слово. Для меня — два разных. Лекарство — это то, что лечит, неважно, как оно красиво называется. Через два дня у меня будет инструмент для увеличения. Через четыре-пять — лекарство. Если вы хотите быть в лаборатории и наблюдать за всеми этапами — пожалуйста. Я приглашаю вас, Седьмой Голос, лично — вы, кажется, единственный из семи, кто способен наблюдать без предвзятости. Если вы захотите — учиться, у меня есть кому показывать.

Седьмой Голос — Голос Глубины — впервые поднял на неё глаза прямо. И в этих глазах было то самое, что Вера уже видела вчера в глазах Тэо. Любопытство. Голод. Голод человека, который сорок лет занимается чем-то одним, и вдруг ему предлагают увидеть это иначе.

Голос Глубины ничего не сказал. Только наклонил голову — едва-едва, в сантиметре от прежнего положения. Но Вера это запомнила. Аммар запомнил тоже.

— Я буду требовать, — сказал Аммар сухо, — чтобы все эти этапы проходили под надзором Совета. Чтобы образцы, плесень и вытяжки осматривались и фиксировались. Чтобы перед тем, как Его Величество примет хоть каплю этого… лекарства… Совет вынес заключение.

— Согласна, — сказала Вера. — При одном условии.

— Каком?

— Заключение не должно превышать суток. Иначе мы потеряем время. Если Совет хочет участвовать в процессе — пусть участвует на тех же скоростях, на которых работаю я.

Аммар сжал челюсти.

— Принято, — сказал он.

Аэдрис, который весь последний час сидел молча, наконец заговорил.

— Хорошо. Тогда зафиксируем в протоколе следующее. Первое: лечение начинается сегодня вечером — ванна, мазь, отвар. Второе: через четыре-пять дней — введение вытяжки из плесени, после предварительного осмотра Седьмым Голосом. Третье: лекарь Вера имеет право свободного передвижения по дворцу, доступа к материалам, помощника и охраны. Четвёртое: Совет Семи Голосов имеет право наблюдения, право вопроса и право внесения протеста в протокол, но не имеет права остановить процедуру. Только я имею это право, и я делегирую его лекарю Вере в случае, если решение должно быть принято экстренно. Все согласны?

В зале было молчание. Никто не возражал. Только Аммар, после паузы, сказал:

— Прошу зафиксировать моё личное несогласие с пунктом два.

— Зафиксировано, — сказал писарь.

— Тогда мы закончили, — сказал Аэдрис. — Совет — благодарю за участие. Лекарь Вера — благодарю за работу. Иссара — задержись.

Семь Голосов поднялись и, цепочкой, в одинаковом ритме, вышли. Аммар — последним, и, проходя мимо Веры, чуть-чуть склонил голову. Это был тот самый поклон, что у Верана позавчера в тронном зале. Поклон ненависти. Вера ответила таким же — ровно той же глубины.

Лорд Веран встал свободно, потянулся, как зритель, посмотревший интересную пьесу.

— Госпожа Вера, — сказал он, проходя мимо. — Это было занимательно. Я приду в следующий раз. Если вы не возражаете.

— Не возражаю, — сказала Вера спокойно.

— Прекрасно.

Он вышел. Старики-советники, шепчась, пошли следом. Писари собрали пергамент, поклонились и тоже вышли. Тэо у стены ослабил наконец хватку на сумке и выдохнул.

В зале остались Аэдрис, Иссара и Вера. И Тэо.

— Тэо, — сказала Вера. — Унесите образцы в кабинет. Поставьте на стол, накройте тряпками. Не разбейте. И попросите кухню готовить серную ванну к восьми вечера.

— Есть, — сказал Тэо. Поклонился. Вышел.

Аэдрис на возвышении пошевелился. Закинул ногу на ногу. Посмотрел на Веру.

— Вера, — сказал он. — Подойди.

Она подошла. Иссара тоже подошла — медленно, опираясь на трость. Они теперь стояли втроём у возвышения, в полуденном свете из окон.

— Ты, — сказал Аэдрис, — провела очень тяжёлый час.

— Я знаю.

— И сделала это хорошо.

— Спасибо.

— Не извиняйся за стиль.

— Я не извинялась.

— Веран пытался заставить тебя извиняться. Ты не извинилась. Это правильно. Не извиняйся за стиль никогда. Когда у тебя в руках чужая жизнь, у тебя не остаётся времени на извинения. Я знаю.

Вера на это не сразу нашлась, что сказать. Сказала:

— Сегодня вечером — ванна.

— Я знаю. Я буду.

— И ещё одно. Сейчас. Раз уж мы тут.

— Что?

— Я хочу посмотреть зону грудины. Целиком. Не только в области, где я брала соскоб. И я хочу посмотреть сердцевину. Глазами. Без прикосновения. Под честное слово Иссары, что это не считается нарушением правил.

Аэдрис посмотрел на Иссару. Иссара, очень медленно, посмотрела на него. Между ними прошёл какой-то взгляд, который Вера не считывала, но видела по интенсивности. Долгий. Иссара кивнула — едва-едва.

— Без прикосновения — не считается, — сказала старуха. — Это её право как лекаря.

Аэдрис, не вставая с кресла, расстегнул рубаху. Так же, как делал бы это в покоях. Только теперь Вера наклонилась и посмотрела очень внимательно — на всю переходную зону, на всю границу чешуи с кожей, на всю грудину.

И в центре — на той самой круглой зоне, прямо над сердцем, — она увидела узор.

Тонкие, тончайшие перламутровые линии, расходящиеся из одной точки, образующие что-то вроде завитка. Не язва. Не сыпь. Не воспаление. Это было нечто другое — гораздо красивее, гораздо тоньше, гораздо более сделанное, чем что-либо болезненное. Завиток. Как если бы кто-то изнутри его кожи рисовал тонким перламутровым карандашом.

— Что это? — тихо спросила Вера.

— Сердцевина, — сказал Аэдрис. — То место, где у меня жемчужина.

Вера выпрямилась. Посмотрела на Иссару.

— Иссара. Подождите. Аммар сегодня сказал — «жемчужина сердца». Аэдрис подтвердил, что у каждого дракона внутри грудной клетки растёт жемчужина. Это, я правильно понимаю, физический объект? Не метафора?

— Физический, — сказала Иссара. Сказала ровно, как будто отвечала на вопрос про погоду.

— Где конкретно она находится?

— Здесь. — Иссара показала тростью на грудину Аэдриса, не касаясь. — Под костью. Между лёгкими, чуть правее сердца. У каждого дракона — своя.

— Какого размера?

— У молодых — с лесной орех. У взрослых — с большое перепелиное яйцо. У очень старых — с куриное.

— И она растёт всю жизнь?

— Растёт.

— То есть, — медленно сказала Вера, обращаясь больше к самой себе, — вы говорите, что у дракона в средостении лежит жемчужный конкремент размером с куриное яйцо.

— Не конкремент, — сказала Иссара мягко. — Конкремент — это слово, которое ты привезла из своего мира. У нас это не камень и не болезнь. Это часть тела. У вас, у людей, есть сердце. У нас, у драконов, есть сердце и жемчужина. Это две разные вещи. Жемчужина не давит на сердце. Жемчужина не мешает дышать. Жемчужина не болит. Она просто есть.

— А как вы это знаете? Кто-то когда-нибудь её видел?

— Конечно. После смерти каждого дракона жемчужину извлекают. У нас на каждом Доме хранится коллекция жемчужин предков. У Дома Аэдриса в храме лежат двадцать две жемчужины — от всех его предшественников.

Вера переварила это. Перевела дыхание.

— Хорошо. У него в груди жемчужина. Это физический объект, который влияет на физиологию или нет?

Иссара чуть-чуть улыбнулась.

— Влияет, дочь моря. Только не на ту физиологию, к которой ты привыкла.

— Подробнее, — сказала Вера.

И в этот момент она впервые увидела, как Иссара уходит от ответа. Старуха сделала маленькую паузу — на полтона дольше, чем нужно для естественного ответа, — и сказала:

— Подробнее, дочь моря, мы поговорим позже. Не здесь. Это длинный разговор, и я не уверена, что он сейчас уместен.

— Почему неуместен?

— Потому что у нас есть пациент, у которого через несколько часов серная ванна, и тебе ещё надо к ней подготовиться. Эта тема — не на бегу.

Вера посмотрела на Иссару очень внимательно. Иссара выдержала взгляд.

— Хорошо, — сказала Вера спокойно. — Тогда сегодня вечером, после ванны. Вы придёте ко мне в кабинет. И мы поговорим. Подробно.

— Приду, — сказала Иссара.

Аэдрис, всё это время сидевший с расстёгнутой рубахой, слегка наклонил голову.

— Жемчужина — это часть меня, — сказал он спокойно. — Я не возражаю, чтобы ты знала о ней больше. Только спрашивай меня тоже, не только Иссару. Я отвечу на то, на что могу ответить.

— Спрошу. Сегодня вечером, в купальне, у меня будет два часа сидеть и слушать. Если позволите — задам вопросов.

— Позволю.

— И ещё одно, Аэдрис. — Вера наклонилась снова, к самой грудине. — Этот узор. Сердцевина. Он сейчас выглядит так, как раньше, или изменился?

Долгая пауза.

— Я не уверен, — сказал Аэдрис тихо. — Кажется, изменился. Кажется, раньше он был меньше и проще. Сейчас линии стали тоньше и сложнее. Но я давно не разглядывал свою грудь так внимательно — может быть, мне кажется.

Иссара рядом, опираясь на трость, смотрела на узор очень внимательно. И на её сухом лице сейчас впервые за все эти дни появилось выражение, которое Вера не считывала. Что-то между испугом и узнаванием.

— Иссара, — тихо сказала Вера. — Что-то не так?

Старуха не ответила сразу. Подумала. Слишком долго подумала.

— Это твоя профессиональная любознательность, — сказала она наконец. — Это похвально. Жемчужина у дракона — анатомическая особенность. Иногда узор меняется с возрастом. Не делай далеко идущих выводов.

Сказала она это ровным голосом. Но Вера, которая ставила диагнозы по голосу хозяев уже одиннадцать лет, очень отчётливо услышала: Иссара что-то знает. И не говорит.

— Иссара.

— Что?

— Я к этому вернусь.

— Я знаю, дочь моря. Поэтому и говорю — позже.

Вера на это кивнула. Запомнила. И — может быть, впервые с момента попадания в этот мир — почувствовала, что у неё в этом дворце есть теперь не одна, а две загадки: болезнь Аэдриса, и узор на его сердцевине, который изменился, и о котором Иссара что-то знает, но молчит.

— Хорошо, — сказала Вера ровно. — Я пойду готовить ванну.

— Иди, — сказал Аэдрис.

Она пошла к двери. У двери обернулась.

Аэдрис застёгивал рубаху. Иссара стояла рядом с возвышением и смотрела на него очень внимательно — как смотрит мать, узнавшая что-то важное о своём ребёнке и не знающая ещё, как ему об этом сказать.

Вера тихо вышла.