Остаток ночи прошел в полузабытьи. Даниэль больше не проронил ни слова. Он просто сидел в кресле в углу коридора, отгородившись от всего мира экраном своего телефона, но я кожей чувствовала его присутствие. Он был как темная материя — невидимый, но удерживающий всю мою вселенную от окончательного распада.

К рассвету прилетели новости, которых я ждала как спасения: кризис миновал. Состояние мамы стабилизировалось. Врачи, еще вчера выглядевшие как тени, теперь суетились вокруг неё с утроенной энергией. Я знала почему. Каждый их шаг контролировался людьми Даниэля. Лекарства, аппаратура, даже диетическое питание — всё теперь шло по высшему разряду, за рамками возможностей обычной городской больницы.

Мама была под жестким наблюдением. У дверей её палаты теперь постоянно дежурил человек в штатском — вежливый, молчаливый и абсолютно непроницаемый. Он не пускал никого, кроме медицинского персонала и меня. Официально это называлось «обеспечением покоя пациента в критическом состоянии». На деле — это была граница, которую прочертил Даниэль.

Когда солнце окончательно залило коридор холодным осенним светом, Даниэль поднялся. Он выглядел безупречно, несмотря на бессонную ночь. Никакой щетины, никакой усталости — только всё та же пугающая, отточенная элегантность.

— Мне нужно уехать, Элин, — произнес он, подходя ко мне. Его голос был сухим и деловым. — Дела в филиале на севере не терпят отлагательств. Меня не будет неделю.

Внутри меня что-то предательски дрогнуло. Неделя. Семь дней без его тяжелого взгляда, без этого запаха стали и табака, без ощущения, что каждое мое слово взвешивается на весах его приговора. Это было похоже на амнистию.

— Я поняла, — выдохнула я, стараясь скрыть вспышку облегчения в глазах.

Но Даниэль был слишком проницателен. Он сделал шаг ближе, вторгаясь в мое личное пространство, и я снова почувствовала себя маленькой и беззащитной.

— Не спеши радоваться, — он почти нежно коснулся пальцами моего подбородка, заставляя смотреть на него. — Мое отсутствие не означает твою свободу. Условия остаются прежними. Софи.

Его взгляд стал острым, как бритва.

— Если до моего возвращения я узнаю, что моя сестра хоть раз плакала из-за твоих проблем или чувствовала, что ты от неё что-то скрываешь — я вернусь раньше. И тогда наше соглашение будет пересмотрено не в твою пользу. Ты поняла меня?

— Да, Даниэль. Я поняла, — прошептала я.

— Помни: за каждым твоим шагом присматривают. Не потому, что я тебе не доверяю, — он усмехнулся, и в этой усмешке было больше угрозы, чем в любом крике, — а потому, что ты — ценный актив. А я привык беречь то, за что заплатил такую высокую цену.

Он отпустил меня и, не оборачиваясь, пошел к выходу. Его шаги гулко отдавались в тишине коридора, пока окончательно не стихли за автоматическими дверями.

Я осталась одна. Впервые за эти бесконечные сутки я могла дышать полной грудью, но воздух казался мне каким-то разреженным.

Следующие несколько дней превратились в странный, сюрреалистичный марафон. Я разрывалась между лекциями в университете и больницей. Маме действительно становилось лучше. Она уже могла сидеть, её кожа приобрела более здоровый оттенок, а в глазах появилось прежнее тепло.

— Элин, детка, откуда всё это? — спрашивала она, обводя взглядом дорогую палату и современное оборудование. — Врачи говорят о каком-то благотворительном фонде…

— Да, мам, — лгала я, чувствуя, как внутри всё выгорает. — Фонд поддержки студентов. Мне повезло, что я учусь в этом университете. Не переживай об этом, просто поправляйся.

Каждое слово лжи давалось мне с трудом, но я видела, что она верит. Она хотела верить.

Самым сложным было общение с Софи. Она звонила каждый день, и мне приходилось разыгрывать идеальную версию самой себя. Я смеялась, обсуждала планы на выходные, врала про завалы в учебе — делала всё, чтобы она не заподозрила, в какой ад превратилась моя жизнь. Даниэль требовал, чтобы она была спокойна, и я выполняла это условие с мазохистским усердием.

Но по ночам, когда я возвращалась в свою пустую, холодную квартиру, я чувствовала себя загнанным зверем. Я знала, что за окном может стоять черная машина. Я знала, что мой телефон может прослушиваться. Даниэль был далеко, но его незримое присутствие ощущалось повсюду.

Это было время затишья. Но я знала характер таких людей, как он. Он не просто дал мне передышку. Он дал мне возможность привыкнуть к его «помощи», чтобы, когда он вернется, я уже не могла представить свою жизнь без этого золотого ошейника.

До его возвращения оставалось три дня. И я понимала, что с каждым часом я всё глубже увязаю в этой трясине лжи, из которой нет и не может быть выхода.

***Моя квартира встретила Софи привычным запахом заваренного чая и старых книг, но для меня здесь всё изменилось. Софи же чувствовала себя как дома: она скинула туфли, заварила нам по чашке эрл грея и залезла с ногами на мой старый диван.

— Наконец-то мы одни, — выдохнула она, обхватывая чашку ладонями. — А то в последнее время ты какая-то неуловимая. Университет, больница... Элин, ты хоть спишь?

— Стараюсь, — я присела рядом, стараясь не выдать дрожь в руках.

Моя квартира, обычно казавшаяся тихим убежищем, сегодня была наэлектризована. Софи сидела на диване, поджав под себя ноги, и крутила в руках свой телефон. Она зашла «просто поболтать», но я видела, что за её напускной легкостью скрывается сталь.

— Знаешь, Элин, — она наконец отставила пустую чашку и посмотрела на меня в упор. — Удивительно, как тесен наш город. Сара — ну, ты помнишь Сару из параллельной группы? — видела тебя на прошлой неделе. Вечером. У «Атриума».

Холод. Настоящий, арктический холод разлился у меня в груди. Я замерла с чайником в руках, чувствуя, как пар обжигает кожу, но не могла пошевелиться.

— И она сказала, что ты была не одна, — Софи прищурилась, и в её глазах мелькнуло что-то пугающее. — Она клянется, что видела, как Даниэль помогал тебе выйти из машины. Темная куртка, его походка, его жесты... Она не могла ошибиться.

Я медленно поставила чайник на подставку. Нужно было говорить. Прямо сейчас.

— Софи, это... это было недоразумение, — я заставила свой голос звучать устало, а не испуганно. — Я столкнулась с ним случайно. Я была в том районе, искала подработку, а он... он просто увидел меня и настоял, чтобы я зашла поговорить. Ты же знаешь своего брата. Он не спрашивает. Он приказывает.

— Случайно? — Софи резко встала, её лицо исказилось от какой-то детской, но очень острой обиды. — Элин, ты же знаешь мое правило. Никто. Из моих подруг. Не смеет. Приближаться к Даниэлю. Я не хочу, чтобы вы обсуждали меня за моей спиной, не хочу, чтобы вы использовали нашу дружбу, чтобы подлизаться к нему! Он — мой брат, это мой мир! Если ты решила начать с ним заигрывать...

— О чем ты говоришь? — я почти выкрикнула это, чувствуя, как внутри всё переворачивается от горечи. — Софи, посмотри на меня. Ты правда думаешь, что я — та, кто станет «подлизываться» к твоему брату? Он меня презирает. Тот вечер был... унизительным. Он отчитал меня за то, что я «обременяю тебя своими проблемами».

Это была полуправда, и она сработала. Софи немного обмякла, её ревнивый гнев сменился подозрительностью.

— Он так сказал? — она нахмурилась. — В его стиле. Но всё равно... почему ты не сказала мне? Ты соврала, что была дома.

— Потому что я знала, как ты отреагируешь! — я шагнула к ней, стараясь выглядеть искренней. — Я знала, что ты начнешь ревновать, начнешь допрашивать меня. Я просто хотела забыть тот вечер как страшный сон. Твой брат — последний человек, с которым я хотела бы иметь что-то общее.

Я смотрела на неё и чувствовала, как ложь оседает на языке пеплом. Софи обняла себя за плечи. Она не хотела делить меня с братом, и не хотела делить брата со мной. Для неё это было предательством границ.

А в моей голове в этот момент, как назло, всплывали картинки из прошлого. Те самые, которые я хранила за семью замками.

Лет пять назад. Летний вечер в их саду. Даниэль тогда только приехал с заграничного лагеря, и я, как дура, стояла в тени деревьев, наблюдая, как он курит на террасе. Он тогда посмотрел прямо в мою сторону, и у меня сердце остановилось. Я была влюблена в него так отчаянно, что это физически болело. Я ловила каждый его звук, каждое слово.

Но я видела, как Софи реагирует на других девушек рядом с ним. Она буквально вычеркивала их из жизни, если замечала хоть тень интереса к «золотому брату». Она хотела, чтобы Даниэль принадлежал только их семье, а подруги — только ей. И я выбрала Софи. Я похоронила свое чувство так глубоко, что со временем оно превратилось в глухую, ноющую травму.

Я никогда не выдала себя. Я была для него «той скучной подружкой сестры», а он для меня — «тем заносчивым братом Софи». Это была идеальная маскировка.

И вот теперь, спустя годы, его рука на моем колене, его дыхание у моего уха в той машине... Всё это было извращенным исполнением моей старой мечты, превратившейся в кошмар.

— Ладно, — Софи вздохнула, подходя ко мне и неуклюже обнимая. — Прости. Я просто... я очень дорожу тем, что ты — это только моё. Без Даниэля. Обещай мне, что больше никаких встреч с ним. Даже если он сам будет настаивать. Просто уходи.

— Обещаю, — прошептала я в плечо подруги.

В этот момент мой телефон, лежащий на столе, коротко вибрировал. Пришло сообщение. Я знала, кто это.

Я закрыла глаза, вдыхая запах парфюма Софи. Она стояла рядом, такая уверенная в своей собственности на меня, а я уже чувствовала, как невидимый поводок Даниэля затягивается на моей шее.

— Мне пора, — Софи отстранилась, поправляя сумку. — Увидимся завтра в универе?

— Да. Завтра, — я проводила её до двери, стараясь, чтобы мои руки не дрожали слишком явно.

Как только дверь закрылась, я сползла по стене.Надо было прочесть сообщение, но сейчас было слишком страшно.