Шесть часов пополудни по солнцу — не то же, что шесть часов монастырских. Подстелив плащ, лежал я на мшистом взгорке вблизи старой лесной тропы и смотрел в переплетающиеся надо мной кривые ветви изломанных деревьев, когда услыхал это: женский стон, жалобный, словно подневольный, прозвучал поодаль. Затем снова и снова. В голосе было явное страдание. Хоть женщина и не звала на помощь, я пошел на высший зов в чащу. Иногда она и прямо кричала. Звук то затихал, то раздавался вновь — я обнажил нож, подбираясь ближе к его источнику. И только подойдя, понял, что здесь нужна не помощь, а экзорцизм. Ранее мне доводилось слышать о таком, но видеть не видел — когда ведьма занимается любовью с дьяволом, заметно лишь женское тело, смертное, но не сам ее господин.

И вот теперь ведьма, совсем юная, но явно не девица, и впрямь лежала на подушке из трав, одна, навзничь, обнажив грудь. Девице не пришла бы в голову та поза, в которой я застал ее, выйдя из чащи аккурат меж ее раздвинутых ног, вовсе не скрытых ни сорочкой, ни юбками. Закрыв глаза, извивалась она на влажной земле.

Мне стало жарко. Я смотрел и смотрел.

Выгибаясь в зарослях папоротника, простертая, непристойно открытая передо мной, она щипками терзала соски нежной груди, округлой и белой, покуда те не налились кровью. Мне следовало подать голос, но лучше убраться восвояси — а я не мог. Я только смотрел, как расходятся ее ноги, обнажая моему взору сокровенное.

Затем бедра ее затрепетали, содрогаясь, она задвигалась понятным образом — принимая невидимого хозяина, поясница прогнулась, как если бы вбирала мужчину все глубже. Невероятно, но я бы поклялся, что она сейчас не одна… В голове шумело. Багровая рана женского естества взирала на меня самого — как бездна, в которую я скользил.

— Пожалуйста, — вдруг попросила она, не открывая глаз, стараясь унять зуд руками, раскрывая себя особенно широко, — пожалуйста… снизойди! Не могу больше! Скорей!

Не оставляло сомнений то, о чем она просит.

Я не ищу оправдания делам человеческим наущением дьявола, я говорю как есть. Все, что творим — творим именно мы. Нож выпал из моей руки, я шагнул вперед, упал на колени, путаясь в одежде, подминая ее под себя.

И вошел в нее, текущую похотью, словно по маслу — если она и случалась с дьяволом, то не заметила подмены — и трудился до тех пор, пока отдельные ее вскрики не слились в сплошной трепещущий на губах стон. Я занял место Сатаны у нее между ног и кончил бурно, залив ее семенем, словно между нами впрямь произошло черное таинство — и ко мне перешла часть силы ее подлинного любовника. Во всяком случае, поднимаясь с нее, я ощущал себя именно так… и меня пошатывало. Отвалился в сторону и лег на траву рядом с ней. Молодая женщина засмеялась, мягко потягиваясь, как после приятного сна, растирая ладонью влагу на том месте, которое только что покинул я.

— Бравый наездник ты, маленький монах… а можешь еще?

— Могу, — огрызнулся я, пробуя отдышаться, — еще попросишь остановиться. Тебе заправить сейчас же?

Все так же не потрудившись прикрыться, с задранной до пояса юбкой, она повернулась ко мне, прильнула, сладко поцеловала. Впервые взглянула в лицо. Глаза зеленые и пьяные, как хмель, острый язык — легкий, как у гадюки. В рыжих волосах — веточка вереска, на виске — прилипший стебелек мха, повторяющий ход вены.

— Конечно, — отвечала, ничуть не обидевшись. — Немедленно, пожалуйста.

И она не попросила остановиться.

И ни разу не попросила пощады, до самого конца.

Но вот время-то действительно остановилось, миры и звезды померкли, никого не стало, только черная, чистокровная похоть жила во мне, жгла ее. Совершенно уверен, ей было больно, но боль только увеличивала, подогревала ее жадность ко мне. Не знаю, когда я оторвался от ее груди, когда ее руки выскользнули из моих волос, но небо уже серело, над нами смеркалось. И никогда еще я не чувствовал себя лучше, несмотря на свое несомненное падение.

— Улица Псалмопевцев, — она наконец поднялась с земли, отряхнула юбку, не потрудившись вытереть исподним бедра от моего семени. — Джедбург.

— Почему ты думаешь, что приду?

— А то я лютых кобелей не встречала.

— Бордель? — спросил я, прищурясь.

— Зачем? — она не обиделась. — Спросишь дом вдовы Керр. А ты вправду монах?

— Нет.

— Беглый? Расстрига? Священник? Почему я тебя не знаю?

— А как зовут-то тебя?

— Агнесс.

Грех обманул меня снова.

Шотландия, Средняя марка, Джедбург, июнь 1514

Уот, скотина этакая, только засмеялся:

— Агнесс, ненасытная рыжая сучка? Больная на голову? Дружище, ты наивен, она дает всему Джедбургу! Ты не мог бы выбрать сливную лохань просторней.

Крайности в натуре Хепбернов, избегать их меня научил горький опыт. Но тогда опыта не хватало. Имя у нее было самой чистоты — Агнесса. Я изгнал из этого имени агнца, для меня она стала — Несс. Пророческое поименование, если помнить про кровь кентавра. Яд, яд был в ней, которым я не мог насытиться, как не могла она насытиться мной. Что влекло ее больше — член, тонзура, привкус богохульства или мои глаза, которые, клялась она, любит? Они напоминали ей лед на Тайне близ моря, близ Бервика. Они и были льдом.

С ней я погружался во тьму, глубину которой измерить не дано никому, которая пугала меня тем, как полно я был вынужден отдаваться похоти, страсти, женщине. Тут я терял себя, как мужчина. С меня ей было нечего взять, но давала зато с чрезвычайной щедростью. Маленькая Несс. Кольцо моего копья, причуда моей похоти. Я всегда платил за любовь, это давало мне ощущение непричастности к любви — но только не ей.

Иголку легче всего скрыть в стогу сена, между травы. Знал ли я, что был одним из многих? Конечно. Но это не имело значения. Всякий раз, как приходил к ней — она ожидала меня одна, хотя не могла предвидеть, и я не сообщал о себе заранее. Лачуга на окраине Джедбурга, на улице Псалмопевцев, была окружена теми самыми домами, куда направлял меня сердобольный Уот — Несс жила меж этими девицами, давала им отвары трав от беременности и горячки, но проституткой в привычном смысле не была. Она выбирала себе мужчин сама, утверждая, что так ей велит дьявол.

— Несс, остерегись, я не хочу от тебя детей.

— Никто не хочет от меня детей. Но тебе не о чем беспокоиться. Ты не зачнешь ребенка. Ты не знал? — спросила она обычно, буднично. — С твоим проклятием это невозможно.

— Разве я проклят?

— О да. Но у вас, бедных, называют это крещением.

Так уж вышло, что я не верю в проклятия, хотя и видел то, что считают их результатом. Unblessed hand она же, напротив, считала благословением — и надо было видеть ее лицо, когда та самая рука входила ей между ног! Прислужники дьявола гордятся тем, что выворачивают наш мир наизнанку, ставят его вверх ногами, где белое — станет черное, и все в том духе. Сколько лет было Нессе? Я не спрашивал, пожалуй, около двадцати. Девица моего возраста не знала бы стольких хитростей человеческой плоти. Кто были ее родные? Понятия не имею. Чем жила она, я-то не давал ей денег? Какая разница.

Я приезжал от третьего до шестого канонического часа, проводя утро в скриптории аббатства за чтением Августина о первородном грехе, о плоти, несущей на себе знак смерти от рождения. А потом направлялся к ней, чтоб с ее помощью утвердить на себе Адамову, Каинову печать. Она всякий раз ждала одна, словно чуяла. И когда дверь лачуги с полпинка отворялась, меня встречал ее взгляд в упор — зеленый. Почти как тот, что у той. Не с первой встречи признался я себе, что просто нашел доступную, податливую, восхищенную моей мужской доблестью замену. Ее было — можно, и так, как я хотел.

Монахов на улице Псалмопевцев встречалось, и впрямь, достаточно. Но в Джедбурге никому и в голову не приходил мой сан — кроме августинцев, пожалуй, но те не знали, где я завсегдатай. Для всех я был молодой лорд из Хермитейджа, брат мастера Хейлса. Тонзуру под боннетом сразу не разглядишь. А Нессе доставляло неизъяснимую сладость знать, кто спускает в нее — хоть я не назвал сана и ей. Половина сладости ей была продолжительность и жесткость соития, половина — то, что она имеет слугу Господа нашего. Ибо я позволял ей и верхом. И это тоже стало пунктом обвинения.

Первым делом при встрече она бралась расстегнуть на мне джек, но я снимал лишь пояс с кошелем и дагой — и валил ее на кровать. Деревянный короб с соломенным тюфяком трещал под нами, каждый раз новобрачными.

— Тьма меня забери, как хорошо, что пришел… иначе я должна была бы пойти сегодня в лес, как в тот раз, когда мы встретились.

— Что ты там делала, кстати? Баловалась рукоблудием, грешница?

— Нет, конечно. Я ходила на встречу к Нему. Как каждый раз, когда нет мужчины, что смог бы напитать влагою мой земной огонь.

— Так ты с дьяволом случаешься?

— Конечно! Как же иначе? От каждой из нас он требует службы и клятвы. Клятвы телом. Я каждый раз клянусь Ему через одного из вас, кобелей. Но у Него семя холодное, и уд ледяной, жгуче-ледяной, с живым мужчиной оно куда как приятнее.

Ее проворная рука расшнуровывала гульфик, а после Несс припала губами к восставшему члену.

Я не сразу понял, что она то ли лжет, то ли больна. Но какое это было безотказное тело! Какое страшное было ощущение громадного могущества женщины через похоть… рыжая голова, склоненная к моему паху, кольцо горячих губ, острый язык, скользящий по стволу, жадно подбирающий капли семени. Прав был Уолтер Скотт, мне представлялась совсем иная картина, там, под веками, сомкнутыми желанием. Когда она молчала, дышала, стонала, вбирала меня, выжимала досуха, когда я не видел ее лица, не смотрел в глаза, раз за разом врезаясь в податливое тело, в упругие ножны — я оказывался в раю. Я владел той, которую желал свыше бессмертия души. Нет, время меня не лечит. Ведьма брала за яйца епископа плотно, жарко и обольстительно, мы оба испытывали предельное возбуждение от этой связи, потому как каждый имели не друг друга, но свою фантазию. Человек чувствующий, не бессмысленный скот, и вообще зачастую сопрягает тело не с другим человеком, но только с собственным воображением. И я имел мое воображение куда жестче, куда разнузданней, чем любую женщину — и так было всю мою жизнь. И никакое живое тело, кроме одного-единственного, не давало мне столь полного, острого удовольствия. Каялся ли я в этом? Случалось. Сожалел ли? Нет, никогда.

— Давай-ка, Несс, сверху, или тебе будет больно. Сегодня я не расположен щадить.

Утолив первый голод, я раздевал ее донага и нанизывал на заново жесткий жезл.

— О, милый! А вот отец Ансельм, заходивший к Чернавке Мэри давеча, против того, чтобы женщина сверху, говорит, что непозволительно…

— Да что он вообще понимает в том, каким образом позволительно! Пенетенциарий Бурхарда…

Но она повела бедрами вкруговую, и вместо цитаты из Вормсского епископа я зашипел сквозь зубы, прикрыв глаза, ибо естество мое оказалось стиснуто мышцами ее лона сладко и нестерпимо. Несс, дрянь этакая, наслаждалась моей беспомощностью, выражением моего лица, прилепляясь грудью к торсу, проникая языком в ушную раковину:

— Так каким же образом позволительно иметь между ног лицо духовное?

— Ровно тем же, что и бездуховное. Какая же ты все-таки сучка.

— Ежели я сучка, тогда ты мой кобель, Джон, и весьма резвый. Давай, рыженький, заправляй, да покрепче. Я хочу тебя сегодня во все врата. Отдери меня, как смог бы только Он!

Она не давала мне излиться куда-либо, кроме ее рта или лона. Впрочем, и те уста, что не говорят по-шотландски, также использовались ею вполне. Ее маленькая жемчужина перекатывалась у меня на языке, ласка исторгала у женщины хриплые, хищные стоны.

— Ох, Джон, подонок… да ты же сам дьявол, сукин ты сын! Бери меня, бери меня скорей, не могу больше… я хочу ощутить тебя во всю длину, твою мать! Лучший меч в моих ножнах… убей меня, Джон!

Вот разговоры, что мы вели с ней тогда. И не было тела, которым бы я так упивался. И кончала она, как дьяволица, извергаясь соками.

Я до сих пор иногда слышу ночами ее голос. Он зовет меня в бездну. И нам будет там горячо.