Шотландия, Ист-Лотиан, апрель 1514

До Ист-Лотиана добрались без приключений. Да и какие приключения? Они будут у тех, кто посмеет пощекотать соединенную ораву Хоумов и Хепбернов. Дорогой вели мы беседы вежливые и отстраненные, я молчал и присматривался, и лишь однажды не устоял — просто затем, что взглянуть, как кузен Хоум завертится:

— Алекс, а правда ли, вы знаете, где тело короля?

Ходили ведь слухи, что труп мужчины с веригами на бедрах был свален в старый колодец Хоум-касла. Он остро, подозрительно глянул меня на меня, но сдержался:

— Я знаю, кого бы нам надо было вместо короля, пока не подрос наш законный король. Вот это, действительно, правда. А ты не знаешь ли, Джон, Адам, и правда, оставил вдове так мало? Я-то возьму ее хоть в исподнем, но хотелось бы понимать…

Он возьмет ее в исподнем, сукин же сын! Меня бросило в жар, я помотал головой, сосредотачиваясь на смысле, а не на образе.

Оставил так мало?

Вот и ответ, почему он явился свататься именно к нам.

Не желала тут не Агнесс, точней, не только она одна.

Леди-мать не собиралась расставаться то ли с ее приданым, то ли со вдовьей частью, а леди-невестка пользовалась жадностью свекрови, дабы не идти замуж поневоле. И мне предстояло уговорить обеих, чтобы сохранить жизнь сыну Адама — как поручиться, что Алекс действительно не использует ребенка в качестве последнего средства убеждения? Та еще задача. Но я не мог и предполагать, какой неотразимый козырь он приберег на самом деле в качестве последнего средства.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Босуэлл-корт, апрель 1514

Эдинбург встретил людской пеной городских улиц, нежным цветением садов у Грейфрайарс. Флодденская стена почти достроена, нищие заунывным голосом выпрашивают монет на мостовой возле Святого Катберта — Алекс швырнул в толпу пригоршню мелочи, под градом благословений проехал дальше. Столица была наводнена Гамильтонами, понятно — вымпелы и цвета ближайших родичей покойного короля попадались на каждом шагу — и, как ни странно, Дугласами, я то и дело запинался взором о пылающее сердце Брюса.

— А эти что? — спросил я у Хоума.

— Понаехали, — пожал плечами лорд королевский казначей, — повылезали из нор. Видать, к крестинам принца. Самого Ангуса нет, но тут ошивается его дядюшка Килспинди и братец Джордж — вот уж до чего скользкий, словно маслом намазанный…

«Сам Ангус» теперь был наш бывший зять. Тут я понял, что за полгода так и не удосужился написать ему прямо, поблагодарив за протекцию при назначении на епископат. Не исключено, что это, как и многое другое, за меня сделал Уитсом. Да и не скончалась ли между нами всякая благодарность со смертью Мардж? Она ушла незаметно, на проводах не было Хепбернов, но никто из нас не забыл. Обвинить зятя мне было по сути не в чем, но видеть не хотелось определенно. Если принять в расчет, что викарий в моей епархии до сей поры из Дугласов — полагаю, мы с Ангусом квиты и без благодарности. Так странно было думать — в моей епархии.

Направиться в Эдинбург настоял Алекс, не я. Я ломал голову, зачем ему это понадобилось — ему-то, так жаждущему свататься немедленно — ровно до тех пор, пока мы с Королевской мили не завернули к воротам, украшенным конскими головами — белые лошади, со ртами, разорванными уздой. В холле Босуэлл-корта, ставшем словно намного бо́льшим, просторным вокруг человека, не столь приметного статью, нас встречал кузен Уитсом, ректор Далри и Партона, вот уже полгода ревностно защищавший наши интересы при дворе и клявшийся, по слухам, в письмах к леди матери, что блаженство рода тем не менее идет на убыль. Закат виден был и в мертвенных, выцветших полотнищах штандартов и замен, свисающих с потолочных балок холла. Или мне то показалось? Их не меняли лет десять, со времен отделки Босуэлл-корта находящимся во славе лордом-адмиралом… вышивка и краска имели право поблекнуть.

Алекс, по обыкновению, как сошел с седла, так и приступил было к делу, он был человек без тонкости, однако кузен Джеймс велел горячей воды, чистое платье, выпить, ужин, и только потом согласился разговаривать. Хватка у этой пташки Божьей была та еще, попробуй только сопротивляться. Прыткий Хоум оказался обезоружен и водружен за стол, и подали вторую перемену блюд, прежде чем ему удалось выговорить свое, набившее мне оскомину уже:

— Уитсом, есть ли вообще у Хепбернов старший мужчина в семье, с кем мог бы я решить интересующее меня дело?

Со смертью обоих графов Босуэллов для кузена Уитсома отпала необходимость иметь свой дом в столице, и он перебрался к нам. Не то, чтоб ему было дано позволение — просто упустили из виду. Другое дело, что за домом все равно нужен пригляд, а кто это сделает лучше, чем въедливый и прижимистый Джеймс? Пусть живет, в итоге сказала леди-мать, и была в сущности совершенно права. И Уитсом жил, а кабинет… кабинет первого графа Босуэлла так и стоял нетронутым.

— Смотря какую семью вы имеете в виду среди нашего многочисленного рода, лорд Алекс, — безмятежно отозвался Уитсом. — Если Хепберны Уитсома, в чем я лично сомневаюсь, так это мой отец Александр Уитсом, а если Хепберны Хейлса, так это мой кузен Патрик. С чем вы прибыли?

— Вы разве не читали письма?

Так он и писал!

— Признаться, гонец не намного опередил вас, я и не стал любопытствовать, ожидая, что все без искажений бумаги узнаю сразу из ваших благородных уст.

Кузен Джеймс не только безбожно врал, так еще и посмеивался. Чтоб он, да не сунул свой клюв в письмо! Никогда не поверю. Алекс же закипал, по глазам видно было:

— Ну, так узнайте! Прием с дороги, ужин были весьма кстати, признателен вам, но прибыл я не для того, чтоб распивать с вами запасы рейнского прежних графов. Я, видите ли, намерен жениться на вдове покойного Босуэлла. Однако другая вдова — предыдущего покойного Босуэлла — решительно не желает мне дать полный отчет о средствах, оставленных во вдовью часть Агнесс Стюарт Хепберн. По мне, так это недостойное поведение — ни как с родичем, ни как с давним союзником вашей фамилии.

— Возможно, — предположил кузен Джеймс, покручивая в холеной руке чеканный серебряный кубок, рассматривая вьющуюся по нему поблескивающую лозу, — все дело в том, что младшая вдова не желает замуж? И старшая не видит причин неволить ее? Хотя как можно не желать за вас замуж, могучий лорд Алекс, я, право, не понимаю…

— Мне, — Алекс поднял темные глаза на нашего ректора, как два пушечных жерла уставил, — дела нет, кто там за кого не желает. Уговорю. Куплю. Очарую. Делов-то? Но я должен знать, что именно я беру за себя замуж, кроме крови и красоты. Первый раз ее выдавал замуж сам король, и не мог выдать голой — никак не мог. Адам брал ее не только ради утверждения в правах наследства, я это знаю наверняка. И знаю, что знаете это и вы. Я хочу достойное приданое моей жене, выдаваемой из дома покойного мужа — вполне понятное для жениха желание, не так ли? И вам придется ввести меня в курс дела, несмотря на все происки старой графини, ибо я знаю…

Я ожидал, что тут он снова прибегнет к шантажу, но ошибся. Уистом был не тот человек — несмотря на недостаток в нем физической мощи — кому можно бы угрожать. Уитсом спокойно ждал.

— Я знаю, что вам, Хепбернам, предложить. Уитсом, вы ведь занимались делами Хейлса после смерти кузена Адама? Найдите мне бумаги по вдовьей части. А я…

— Что?

— Осенью я отдам вам казну королевства — уступлю должность казначея Его величества.

— Слово?

— Слово Хоума!

Не знаю, что подумал тогда кузен, но Алекс в миг нелепого на первый взгляд обещания выглядел совершенно пьяным, и не от вина отнюдь. В этом был весь Алекандр Хоум — с головы до ног — бросить вызов самой судьбе, когда та, шлюха, не желает исполнить его прихоти сей же час, немедленно. Или же он тогда уже думал о французской авантюре… и в рассуждении об Олбани, конечно, мог рискнуть и местом казначея, предполагая себе вперед иные, высшие блага. Теперь уже не узнаешь. Но пока я размышлял, Уитсом кивнул, протянул Алексу через стол руку — белую руку прелата и ученого — а потом дьявольский огонек мелькнул в глазах черного дрозда:

— Благодарю вас, лорд Хоум. И… сожалею, у меня нет этих бумаг.

На минуту мне показалось: обведенный вокруг пальца Алекс, рискнувший половиной своего достояния ради похоти, сейчас бросится на Уитсома с кулаками, но кузен продолжил:

— Но… нам поможет Джон, не так ли? Брачный контракт Адама Хепберна и Агнесс Стюарт наверняка хранится в Хейлсе, у госпожи графини старшей.

Зачем договариваться с женщиной, которую хочешь, если можно купить мужчин, которые к ней близки? И они продадут тебе ее, как товар, как дойную скотину. Это я прямо и высказал кузену Джеймсу, когда мы дождались отбытия предполагаемого родственника ко сну. А была это та еще задача — Алекс пил, как полагалось шотландскому лорду, с ног не падая, скотина, сохраняясь в трезвом уме. Весьма довольный ужином ректор уже собрался подниматься из-за стола, как я остановил его вопросом:

— Вы, Джеймс, не поторопились ли?

— Поторопился? — он явно не понимал. — И с чем же?

Если бы Адам при назначении на свободный епископат в Брихине как глава рода поддержал бы не меня, а Джеймса, сидел бы кузен сейчас на севере, в старом доме с видом на круглую башню монастыря. Не было бы ему нужды сновать при дворе в поисках корма пожирнее, не стало бы и нужды продавать вдову Адама. Но кто мог знать о таком повороте полгода назад? Тогда казалось, что Адам вечен.

— Со всем этим сватовством Хоума.

— А. Нет. Не думаю. Ваша невестка получит годного мужа. Но можешь сказать, что беспокоит тебя.

За время дороги из Хермитейджа я нашел пристойный ответ:

— Это не только муж моей невестки, но и будущий отчим моего племянника. Нашего графа.

— Ах, это! — Уистом только пожал плечами. — Так ведь там старый Джон, с графом, ты думаешь, он позволит какому-то отчиму приблизиться?

— А если его не станет? В летах он немолодых.

— Старый Джон переживет всех, хоть вон того же Алекса, еще на могиле спляшет. А если его не станет, подберем кого-нибудь нового, нашего.

— Отчим может сам заявить права на опекунство, об этом вы не подумали?

— Это ты не подумал о том, что при наличии стольких родственников по крови мужского пола ни один суд не отдаст опекунство отчиму. Муж матери? При наличии троих дядьев и Бог знает какого количества кузенов? Да еще пока жива первая графиня? О нет, Джон, беспокоиться тут не о чем. И что тебя, кстати сказать, действительно беспокоит?

— Лишь то, что вы, Джеймс, продали живого человека, как овцу на ярмарке — за бо́льшие блага.

Казалось, он удивился:

— За большие блага? В своем ли ты уме⁈ То блага не только лично мои, но великая власть семьи. Власть семьи, Джон — только это и имеет значение. Не похоть, не чревоугодие, не минутный каприз сластолюбца, но незыблемая власть, Джон Хепберн. Ибо истинная власть заключается не в том, чтобы унижать силой, но в том, чтобы заботиться о слабых. Я и позаботился о вдове Адама в той мере, в какой позволял случай, обменяв ее руку — да, дорого! — на большую власть для того, чтоб заботиться о большем числе слабых. Я ли грешен? Я ли неправ? Или ты считаешь, что она счастлива в доме твоей матери — в одиночестве и отверженная?

— Я считаю, что следовало предоставить ей выбор.

— О, она сделает выбор. И, поскольку женщина она умная, сделает выбор верный — между благополучием своего ребенка и его неблагополучием. Я дал ей возможность послужить Господу по ее женской природе, плодя и размножая чада в новом браке. Скорбь не плодоносна, плодоносна только новая жизнь. А продавать можно и нужно всех, Джон.

— Всех?

— Всех. Особенно тех, кого любишь. Для их и своего блага.

— Да разве ж вы, Джеймс, любили когда-нибудь⁈

Он взглянул на меня так, как я того и заслуживал, шестнадцатилетний слепой юнец. И урок его мне не нужно было повторять дважды.

Они просто сдали ее.

Они ее сдали.

Всевышний Боже славный, освети тьму сердца моего и дай мне истинную веру, ясную надежду и совершенную любовь, разумение и познание, Господи, чтобы исполнил я Твое святое и истинное призвание.