Шотландия, Лиддесдейл, Хермитейдж, апрель 1514

У стен Караульни пленника, не церемонясь, стряхнули с коня, а на ноги он поднялся уже сам — крепок был, красавчик.

— Ну, — вопросил его Патрик, не тратя на вступление слов, — с чего начнешь признаваться? С убийства Ниала или с крысиного воровства твоего дяди, скотина?

Гилберт прямо взглянул на него и улыбнулся. Наглейше.

— Ни с чего. Ниал подох — туда ему и дорога, я тут причем? А коли вам дядя мой задолжал что — так с него спросите. Когда поймаете. Не больно-то вы, Хепберны, проворны, как я погляжу.

— Уилл! — негромко сказал мастер Хейлс.

У мастера Уилла был превосходный удар левой, подарочек что надо для тех, кто не осведомлен. Гилберт полетел наземь с разбитой рожей, затем мастер Уилл равнодушно и точно пару раз добавил ему сапогом по ребрам. Судя по звуку, какое-то сломал. Гилли харкнул, выплюнул зубы с кровью, вытер рожу связанными руками, сел и сказал:

— До чего ж вы великодушный лэрд своим людям, мастер Патрик, любо-дорого… а я ведь вас по первости-то прикрыл, когда вы по осени на Керров поперли, там, на мосту…

— Какой я тебе лэрд, ежели тебе дядины приказы первей моих? — здраво вопросил мастер Хейлс. — А ежели я тебе не лэрд, так и пощады не должен, как и гнилому дядюшке твоему.

И так он это сказал, что даже крепколобый Гилберт начал кое о чем догадываться и посмурнел лицом. Вокруг них понемногу собиралась толпа любопытных. С одной стороны, правосудие должно быть наглядно, с другой — выяснение обстоятельств не должно происходить на виду, однако я решительно не представлял, где в Хермитейдже решают дела подобного разбора.

— Отец он мне, а не дядя, — угрюмо сказал вдруг Литтл.

— Постой. Мать твоя ему вроде сеструхой была.

— Была. Единокровной. Вот он ее и повалял по молодости, чего зря добру пропадать.

Это земля греха, проскрипел в моей голове голос старого Катберта, там тебе самое место, Джон. И сразу стало понятно, что человек по фамилии Литтл делал в Караульне, а не на землях своего рода. Но Патрик опередил меня:

— Поэтому вы с ним и здесь?

— Да.

Любопытно, кто еще из своры «конченые». Или вообще все? И знал ли Крейгс, какое наследство нам троим подсунул? Почему-то мне казалось, прекрасно знал. Не понимаю, на что рассчитывал Гилберт в своем признании, вероятно, на то, что ему, как приманке для Симса, сохранят жизнь, но просчитался.

— Так вот за отца и ответишь, — подытожил мастер Хейлс.

— Дети за отца не отвечают, — молвил я.

— Это ты на Границе скажи, — усмехнулся старший брат.

— Пусть за себя ответит. Вот это — не возражаю.

— Да пошел ты… Монашек, — высказался Гилберт. — Пошли вы все.

Франц Хаальс, вышед на шум нашего прибытия, заложив руки за спину, стоял рядом со мной, взирая на пленника:

— Он не скажет по милосердию. Но с пытки расскажет всё.

— Ты, Франц… я…

— Нет, сын мой. Клинок облагораживает руку, но клещи… нет. Это не мое дело, не мой грех, я не был никогда палачом. Я не возьмусь.

Однако направление ж ты задал, опытный человек.

Уильям де Сулис, тот самый, кого собственные смерды прикончили на Девяти камнях, держал в подвалах Тюремной башни Хермитейджа личного демона по прозвищу «Красный колпак». Ручной хобгоблин Сулиса носил тяжелые кованые сапоги, которыми грохотал среди ночи по коридорам и лестницам замка, любил орудовать лейтской секирой, а колпак красил кровью жертв колдуна Сулиса. Я прежде не верил ни слову этой легенды, но теперь уже наши дорожные сапоги грохотали по лестнице вниз, в ту камеру, где при Дугласах от голода умер сэр Александр Рамсей. Патрик шел свойски, Уилл был крайне спокоен, за ними тащили Литтла, я замыкал шествие.

Клетушка в самой глубине Тюремной башни, которую втайне я ожидал увидеть залитой кровью — что за дикая фантазия — оказалась скучной, прибранной, куда чище, чем некогда холл замка, увиденный мной впервые. Здесь было сыро и душно. Джок Кувалда, грузный квадратный человек, сидя у очага, мастерил что-то, время от времени веля своему подмастерью, Катберту, подать то стамеску, то долото. От древесных стружек, усеявших пол, мирно пахло столярничаньем. Когда ввалились мы, Кувалда поднялся, коротко поклонился лэрду, сгреб стружки с пола, бросил в очаг и лишь потом поглядел на пленника. Они обменялись взглядом в неверном, мятущемся свете жаровни, и тут я увидал, как бледность мгновением показалась в лице красавчика Гилберта. И только потом, когда все кончилось, узнал я, что Гилберт Симс, бывало, заходил к палачу развлечься. То есть, он хорошо понимал, что сейчас будет.

— Гилли, — сказал мастер Хейлс, — будь умницей, скажи сам, о чем я спрашивал, по-христиански. Не лежит у меня душа тебя на потроха разделывать. Обещаю: сознаешься — просто повешу.

Гилберт Литтл повернул к нему разбитое лицо:

— Тогда мне сознаваться — на кой? Ну, и вешай. Чего время тянуть-то разговорами?

— Быстрой смерти не хочешь, значит. Орел! Бери его, Кувалда.

Однако палач не двинулся с места и лишь опять долго посмотрел на Гилберта. Патрик положил руки на пояс, голову приопустил чуть вперед, взглянул исподлобья:

— В чем дело, Джок?

Большой, полуседой, мощный, лапищи — как две моих, палач стоял на месте, с воловьим упрямством глядя на моего брата, потом сказал — без бунта, без дерзости, очень спокойно и весомо:

— Я не стану. Он мне все равно что сын. На моих глазах вырос.

Вот это сопротивление толщи самое сложное, самое тяжелое. Это то, почему Патрик опасался ложно обвинить Симса. И это то, почему ему сейчас нужны доказательства против кастеляна. Можно увлечь молодую часть своры удачным рейдом, но завоевать признание и уважение старших куда сложней. Теперь же мы имеем открытое неподчинение там, где нужна полная покорность и желание рвать жилы по одному нашему слову, ан нет. Нам достался чувствительный палач!

— Зато я могу, ваши милости. Я умею! — с места подскочил худенький парнишка Катберт, помощник палача, вытянулся перед нами, аж трепещет, ноздри раздулись.

Я полагал, что первым пойдет теперь на дыбу сам Джок, но недооценил брата. Патрик посмотрел долго и тяжело на того и на другого, но вмешиваться не пришлось:

— Ты, Джок. Собирай барахлишко, вали отсюда, так и быть. Толковый палач найдет себе работу везде. Нужна будет рекомендация — спросишь, я за тобой неряшества не упомню, но после ослушания в Караульне держать не стану, не серчай. Ты, Берт. Принимай голубчика… не жалей!

И Катберт принял.

Диким взглядом проводил Гилберт широкую спину Джока, исчезающую за дверью.

Я, признаться, больше всего боялся опозориться вдругорядь. Казалось, в монастыре в лазарете навидался всякого, но там не пытали. Вот и правильно говорят: никогда не надо думать о том, чего больше всего боишься.

— С чего начать, мастер Хейлс? — вопросил услужливо Катберт, аккуратно избавив Гилберта от сорочки, оглядывая поле деятельности.

Тут я по глазам Патрика Хепберна, мастера Хейлса, вдруг понял, что братец не то, что не знает, что толком делать, но и ранее, в бытность при Крейгсе, в пыточную ни разу не заходил, Господь уберег. И ему куда проще убить в бою, в азарте, в ярости, пойдя на поводу у вскипевшей крови, но не вот так, собственной волей кроить из спины пленника кровавые ремни. Однако держался Патрик с апломбом, куда деваться. Мне бы такой апломб.

— Ну… начни с чего-нибудь, Берт. На твой вкус. Пусть заорет, что ли…

— Это, — усмехнулся парнишка, — ума много не надо. А чего вы от него хотите-то, мастер Хейлс?

Вопрос хороший. Патрик мгновенье подумал:

— Пусть скажет, за что и как убил Ниала. Я знаю, что его рукой, но пусть говорит сам. Пусть скажет, много ли и часто воровал Симс. Пусть скажет, кто и зачем пытался убить меня и моего брата в Эскдейле… я хочу знать, кто дал приказ в меня стрелять!

— Кошель, — подсказал я, — Энни.

— Да! Еще казначей и девчонка, пусть скажет про их смерть.

— Понял, — кивнул Катберт и оглядел снова Гилли, а также оставленные Джоком инструменты. И взял долото.

Кромсали его больше часа, прежде чем я ощутил вновь подступающую к горлу тошноту. Гилберт Литтл, дитя кровосмесительной связи, оказался крепким орешком. Не знаю, что умел Кувалда Джок, но юный Берт умел порядком и наслаждался повышением по службе, я же дивился его холодным глазам. То были глаза художника — он видел в теле под своей рукой только материал для иссечения правды. Подвешенный на дыбу, исполосованный плетью с крючьями на концах ремней, с вывернутыми в суставах руками, явно причиняющими дикую боль, Гилберт вновь поднимал падавшую было на грудь голову и разбитым ртом посылал нас по матери снова и снова. Я любовался силой его духа несмотря ни на что.

Отвечать за отца Гилберт наотрез отказался. На вопросы про деньги только мычал и мотал головой. Зато лютой ненависти и зависти из него от боли хлынуло столько, что удивительно, как не утопило в том потоке нас, всех троих.

— Кто стрелял в меня? — спрашивал Патрик. — Кто в Эскдейле завалил Кошеля? Когда ты с Лохвудом стакнулся и зачем, сучий потрох?

Потом по его кивку к телу жертвы подходил Катберт — без долота — протягивал руку, нажимал, и Гилберт заходился воем, из разорванного рта его, лишившегося зубов, лились проклятия, кровавые сгустки, кашель. Он блевал словами, приближая собственную смерть:

— Не твое дело, кто с кем здесь стакнулся… мы все здесь одним миром мазаны! Со всех и спрашивай!

— Ниал — твоя работа…

— Ну, и моя, так что? Думал, ублюдку твоего отца позволим здесь наших баб портить? По нашей земле ходить и тебе наушничать? Сам-то сразу не догадался, что ты — следующий? И коли не мы, так найдутся охотнички? Здесь не ваша земля, Хепберны. Тут мы, конченые, живем, жили, жить будем…

— Ты, что же, ждал, что мы отойдем?

— Я ждал, ты, сука, поймешь, что тебе тут не место… Отец мой был кастеляном, и я стоял — за ним следующий. А тут ты!

— Так нас-то трое, Гилли, — улыбнулся мастер Хейлс. — Трое нас. Замаетесь отгонять… Сознайся, Гилберт, расскажи, как на духу, не гневи Господа. Тогда мой брат, человек Божий, засвидетельствует твое признание, сниму с дыбы, исповедуешься ему… отойдешь как добрый католик, в покое.

— Вам, псам, покоя не видать за мою кровь, да и мне что тот покой? Я свою душу от рождения продал, — Литтл внезапно метнул в мою сторону ненавидящий огненный взгляд. — А ты… тебе исповедаться? После того, как ты так убил Кролика? Ничего ты не человек, я сам видел, дьявол ты, хоть и в сутане! Оттого и ходил на Девять камней…

— Что, правда, ходил? — Патрик взглянул на меня с интересом. — И зачем?

— Почему вы убили Энни? — спросил я, не желая входить в подробности. — Как погибла Энн?

— Баба? Сама, наверное. По мне так жаль, что ее утопли. Очень уж забавно она кончала, с визгом да обмочась. Нужна она мне, кошка драная, душу губить из-за нее…

Убить мужчину — не сгубить душу, а вот женщину — все равно что измараться. Любопытно он ставил разницу.

— Я ж со всеми пришел. С рейда. Али сами не помните, там бы пожрать да лечь, а не топить кого…

— Долго ли умеючи?

— Не мое дело. Не я.

И на любые мотания кишок на кулак он все твердил «не мое, не я», пока не потерял сознания от боли.

— Берти, — сказал наконец все это время молчавший Уилл, — перешиб бы ты ему хребет, что ли. Пусть подыхает. Медленно.

И Патрик мрачно, согласно кивнул.

И тут я, вовремя отвернувшись, проблевался в камин. Не устоял.

От Гилберта ничего не осталось. Каяться он не стал, исповедоваться тоже. То, что осталось, кончилось к утру, хотя Катберт обещал, что еще поживет. Все же малоопытный, но рьяный палач — наказание Господне. Останки повесили на стене, воронье пировало.