Ведьма не солгала. Мастер Хейлс, получивший через меня жизненную силу двоих, поднимался как… сказал бы — как Лазарь, но к чему столь чистое сравнение в нечистой истории? Я же нес на себе не только грех убийства, но и великую тайну выздоровления старшего брата, и тайна эта жгла меня, как проглоченный уголь, как расплавленный свинец — горло фальшивомонетчика. На нем все всегда, сколько его помню, заживало, как на дворовой собаке. Так и после этого года, тысяча пятьсот пятьдесят седьмого, он останется последним из нас — Уилл ведь уже ушел, как прежде не стало Джоанны. Я же лягу на Севере, дальше, чем все остальные, здесь, в Брихине, где круглая башня монастыря осеняет спящий город, как перст, воздетый в жесте благословения. Я вспоминаю братьев и сестер юными, чтобы понять и простить, но возвращаю себе лишь полынную горечь одиночества, с прощением у Хепбернов дело обстоит гораздо хуже, чем с пониманием. Конечно, выздоровление Патрика можно было объяснить и природной крепостью здоровья, однако я-то знал правду. Или то дьявол смущал меня, соблазняя признать за собой власть, присущую лишь Господу одному — власть влиять на судьбы живых? Гордыня — великое искушение для смертного.

Уже на другой день после похорон Энн мастер Хейлс потребовал себе потаж, эль — и поговорить. Да я и сам был готов к разговору. Когда поднялся в башню Дугласов, все так же в сутане, ведь мирское, разорванное в клочья, должно было пройти через руки швей, он дохлебывал миску потажа, попутно набивая рот ячменной лепешкой — что, уже без извести и соломы, неужели? Всхуднул до кости, скулы заострились, рожа заросла черной молодой бородой… чисто медведь-шатун, тощее чудовище. Но в глазах вспыхивал и гас знакомый огонек, которого я в детстве боялся, который теперь улавливал с любопытством. Огонек указывал на то, что это животное определенно будет жить, а, значит, я смогу использовать его на благо семьи. Хотя… разве мы втроем были семьей?

— Здорово… — буркнул он сквозь набитый рот.

— Здоровей видали, мастер Хейлс, — отвечал я, присаживаясь. — Ты как?

— Лучше, — он едва не подавился от жадности крупным куском, и я отодвинул миску подальше от его загребущей руки. — Эй, ты чего?

— Будет жрать, дело есть, Патрик. Да и не хочешь ли, чтоб тебя вывернуло съеденным с голодухи?

— Да тебя, я слыхал, уже и вывернуло на первого-то убитыша… — он осклабился. — Девочка! В платьице!

Я, сидя на лавке за столом напротив него, потянул плечи, глянул на старшего, пообещал:

— Когда ты встанешь на ноги так, чтоб их не протянуть, там и поговорим, кто кому девочка. А сейчас у меня к тебе другой разговор.

— Валяй. Про деньги?

— И про деньги тоже.

— Ты ездил в Эскдейл? Зачем?

— Неужели Уилл не рассказал?

— Зачем мне спрашивать Уилла, если я могу спросить тебя? И что, вы попались в мышеловку ровно там же, где и я?

— Там же, да. Но у них не было арбалетчика.

— Арбалетчика я снял с седла в тот раз так, что он больше не постреляет, нечем.

— А, может, и не удостоили меня такой чести, как тебя, мастер Хейлс, решив, что и клинком достанут.

— Может. Но достал их ты.

— Как мог.

— Говорят, смог неплохо.

Это что, я сподобился похвалы Патрика? Небывальщина. Братец глядел темными глазами мне за плечо, в растопленный на торфе камин. К этому запаху — горелого торфа — я притерпелся в Хермитейдже и уже стал получать от него известное удовольствие. А Патрик продолжил:

— Зря только перебили всех.

— Всех, кто остался, трое, что ли, дали стрекача сразу. В том-то и дело, что зря, но меня никто не спросил.

— То есть?

— То есть, очень удобно это для того, кто пустил тебе стрелу в бок и вышиб глаз казначею, что снова спросить некого.

И я рассказал ему: кое-что, что узнал от Энн, и про речи Уолтера Скотта, и про вырванную и сожженную страницу книги. Мастер Хейлс хмурил брови, лицо его заливала тень… слишком знакомая мне тень. Так выглядел покойный первый граф, когда желал осатанеть, но время и место не позволяли.

— Ну, — сказал он наконец, — ты-то уже обо всем догадался, так? Кто это?

— Как по мне, так твой кастелян. Симс.

Его как будто не удивило предположение:

— Клянешься?

— Нет. И не божусь, не по чину мне, знаешь ли. Но, кроме него, некому. Скотт сказал, что он врет, когда допрашивал. Я того же мнения. Врет он о том, что не знает, кто напал на вас и зачем. След от тех ребят ведет к Лохвуду. А у Симсова Гилберта с лохвудскими какие-то темные дела.

— Но ты уверен? Ты же понимаешь, мне нет разницы, кого вздернуть за кражу, но я хочу точно знать. Симс — это часть Хермитейджа, как кусок стены, что ли. Это очень мощная часть стены.

— Вот, и кому это еще по силам, кроме него? Кто еще знает тут все веревочки и крючки? И кому еще это так легко было провернуть? Охмелел от вседозволенности. Мне он угрожал по приезду дважды.

Тут вам не Хейлс, милорд Джон. Так-то я не глухой, когда мне в таком тоне доброжелательно советуют. Особенно, когда советуют, улыбаясь.

— Да, есть у него такая манера. Неприятная. Тут вам не Хейлс. Будто не знаю я.

— Крадет давно, как думаешь?

— Нет, — Патрик соображал и сопоставлял. — Крейгс бы его точно ущучил. Когда я приехал в октябре, все чисто было. Решил, видать, поживиться разок в межсезонье, а старый Роб его за руку поймал. Они крепко посрались дня за два до рейда в Эскдейл, а я, дурак, решил, что по возвращению разберусь. Вот и разобрался. По-твоему, значит, брал он… и всякий раз по двадцать? А почему же больше не брал?

— А считать умеет только до двадцати.

— Так взял бы всё.

— Всё было бы заметно. А так — как мышь откусила с дальнего края головки сыра. Когда заметили — уж и казначей мертв.

— Значит, не я был мишенью?

— Возможно, и ты. Возможно, вы оба. Но с ним удалось — он тебе уже никогда не расскажет. Берем?

— Нет, пусть ворует дальше. Пусть попадется с поличным. Тогда и кончим.

Он смотрел на меня, и я в этот момент видел в нем нашего отца. И он, судя по глазам, видел во мне его же.

— Убить меня, — проговорил медленно мастер Хейлс, — он бы не посмел. Даже чужими руками. Ты пойми, я — Хепберн, сын Босуэлла, а кто таков он, Литтл? Кто он есть, как не дерьмо у нас под ногами? Ты думаешь, я тут валялся в горячке, не понимал ничего? Или — приехал, начал девок сношать да ребятам рыла чистить? Нет, Крейгс меня хорошо построил в год после смерти отца. Я тут тоже клювом не щелкал. Я видел, что не принимают, сучата. Но при Крейгсе головы поднять не смели, а вот потом…

Взгляд опять загорелся, а лицом он, напротив, побледнел.

— Девку, говоришь, утопили? — спросил, помолчав.

— Удушили. Бросили в воду. Видно, пока я в часовне был. Я видал ее живой тем вечером.

— И тебя не тронули! Правильно. Потому что и ты — Хепберн, сын Босуэлла. Даже если нас двоих положить, да хоть и троих здесь, рядком с Ниалом, то что будет? А приедет сюда Рубцованный, хоть для мести. Или, хуже того, говноблюй Лафнесс…

— И всех в землю вроют, они ж бойцы опытные.

— Да, сперва прихотливо, мелко искрошив. Так что убивать своре нас не выгодно.

Я давно уже понял, к чему он:

— Но напугать, так, чтоб вернулись в Хейлс — отсюда, где явно не Хейлс…

— Да! — рявкнул Патрик. — И чтоб поставили Симса управляющим! А он бы дальше свои делишки с Кошельком обделывал, да, видать, чего-то они не поделили. Страницу, вишь, сожгли в приходной книге… и все равно за руку поймать придется! Ошибемся — свора вовек не простит. Тут такие ребята, что и нагибать их надо тоже только по любви, — он осклабился, — не иначе. Своих они не сдают. Знаешь, как убили Ниала? — он сжал челюсти и кулаки разом. — Утречком мне под окно положили труп, скоты. Уже тогда я знал, что так приглашают восвояси проехать. Но остался. Ниал был мне заместо брата…

Всякую дрянь брат мой Патрик обычно подбирает себе заместо брата.

— … ближе него не было, а девчонка… так, видать, решили, что ты ее порешь. Порол ведь?

Я посмотрел на него, а когда тот не понял — показал неприличный жест.

— Да, тебе ж нельзя, ты епископ. Хотя у дяди Джорджа, помнится, сутана задиралась на раз. По всему выходит, что дело не только в казначее, Джонни. Эта чертовщина против нас… против всех! Да еще Вне-закона приезжал, пока я в горячке валялся. Хоть спросили бы, братцы, что почем!

— Мудрено было спросить, когда ты тут концы отдавать собрался.

— Как вы его только внутрь пустить додумались! С ним же только снаружи разговаривать можно, да и то, подперев в кадык джеддартом.

— Мне он не показался человеком в достаточной степени отчаянным, чтоб попытаться захватить Караульню с двумя дюжинами бойцов.

— А мне показался, — отрезал мастер Хейлс. — Уолтер Скотт, Джонни, голову кому хошь откусит… прям по яйца. Коли сможет, конечно.

— Нами подавится.

— Это если втроем. По одиночке заглотит точно.

После болезни мой старший брат стал проявлять чудеса осмотрительности. Востину страдания, пошедшие во благо. Надолго ли — вот вопрос.

— И… ты же понимаешь, Джон, что он просто пробует тебя на тех овцах, поддашься ли. И сам наврал тебе на Симса?

— Скорей всего, свалил на него свой грех, да. Так дай ему от моего куска. Не как долг, как подарок. Сдается мне, Уот из тех, кого лучше купить подарочком. Если он это засчитает за мою слабину — тем лучше. Станет и дальше пытаться вести дела через самого слабого.

— Это он тебя на Скупца Лохвуда вывел?

— Он. И оброненная подкова.

— Знаешь, сколько тут тех оброненных подков?

— У галлоуэев на шкуре их клейма.

— Ничего не значит, коней могли украсть — половина коней в наших стойлах носит чужие клейма. Джон, встряпаться в кровную вражду с Лохвудом — это будет куда покруче, чем ложно обвинить Симса.

Я поднял бровь:

— Хочешь сказать, Уот меня за нос водит?

— Хочу сказать, в наших краях ни одной свинье верить нельзя. Вот разве что мне можно. И то, — ухмыльнулся, — не всегда. Тебе Глендиннинг как показался? Я-то до него не доехал.

— Правильный человек. Без увертливости, без душка.

— И, говоришь, со Скупцом не ссорится?

— Так мелкий он хозяйством. Нечего делить, вот и не ссорится.

— По-умному-то, надо было взять живьем хоть парочку из тех, что на тебя набежали, Джонни, да отволочь лорду-хранителю Средней марки. С петицией. И пусть, сука, сам разбирается, кто подковы потерял да кто как лошадей клеймил. Не исключено, те ребята и вообще ничейные, «конченые». Но два раза в одном и том же месте — это уж, пить дать, не черт попутал, а в нашу честь.

— А кто у нас сейчас лорд-хранитель?

— Да как раз Керр. И знакомец твой Вне-закона дюже хотел бы подвинуть кузена с жирной должности. А если начнется резня между Джонстонами Лохвуда и Хепбернами Хермитейджа, это ж будет от регентского совета серьезное порицание лорду-хранителю, мол, не может навести порядок….

Тут Патрик задумался, помолчал и вопросил:

— Но самое скверное, Джонни, знаешь, что?

— Что?

— Не то, что, положим, Уот наврал тебе — он мог — а то, что вот это всё, про Симса, про казначея, про Скупца, может действительно оказаться правдой…

Он аж подвыл от мысли, как от зубной боли. Потом тяжело встал и, цепляясь за стол, отвалился в сторону кровати, еда и беседа знатно измотали его. Заполз за полог и выругался, выдохнул:

— Это ты такие задачки любишь, младший. А у меня от них голова кругом. Мне бы попроще — вломить там кому, на бульон разделать… а тут, в Долине, попроще никак нельзя. Не получается. Не могу я сейчас заполучить кровную вражду с Лохвудом, нет у меня на это ни людей, ни денег, ни болтов, ни черного пороху…

— Что делать будешь? — спросил я его.

— Оставим как есть, — наконец сказал Патрик. — И поглядим. Теперь-то знаем, куда глядеть.

— Клерка бы тебе толкового.

— Клерка найду.

Я смотрел на него и думал. Мы были расколоты на четыре части от крови отца своего, но самой благородной не стало. Стало быть, сила и жестокость Патрику, Уиллу — умение не касаться того, что не касается его лично, мне — ум и хитрость. Собираясь вместе, мы могли противостоять хоть самому дьяволу. Хоть самому нашему отцу. Если не начинали рвать на куски друг друга, конечно.

— Вели расходные книги ко мне, — сказал я ему. — Я пока посмотрю.

На Страстную неделю Патрик, мастер Хейлс, встал на ноги.