По дороге на вольный воздух сделал крюк и заглянул в третий этаж Дугласовой башни, к Патрику. За ночь картина не слишком изменилась: лекарев мальчишка, с красными от недосыпа кроличьими глазами, орудовал тряпкой, обтирая мастеру Хейлсу осунувшееся от горячки и боли лицо, Скорняк менял перевязку на боку. В тазу на полу кучей лежало грязное тряпье на стирку. Патрик был в забытьи. Я постоял у изголовья, отодвинув полог постели, по теням в лице больного тщась прочесть его будущность:

— Как он, Джок?

— Не могу сказать ничего утешительного, милорд Джон. За ночь хуже не стало.

Но по краткости его ответа было заметно, что состояние больного Скорняку не нравится. А я помедлил и все же поднялся наверх. Не век же мне чураться призрака собственного прошлого. Ключ повернулся в замке со скрипом, я толкнул дверь и вошел. И тут же поежился от сырости. Велеть ли протапливать, пусть даже никто не живет? Не то сгниет обстановочка, немало стоившая первому графу, любившему если не уют, так здоровое удобство. Полог постели добротного сукна, с вытканным рисунком нашей лошади. Стол, пара лавок, кресло, одежный резной сундук у окна. То самое Хепберново окно. Каминная доска с нашим же, сравнительно свежим гербом. Дугласовы еще гобелены с видами осады Караульни — целенькие, не побитые ни молью, ни плесенью. Видать, здесь все-таки прибирались временами… или Крейгс останавливался в последний приезд? А на столе — перо, лист бумаги, чернильница, пересохшая, словно пустыня Египта, куда братья продали Иакова… Что за сила, за ярость была в этом человеке, что и сыновья его, не говоря о слугах, сохраняли его обстановку нетронутой, боясь прикоснуться, как к зачумленной? Борясь с этим чувством, откинул я крышку одежного сундука — и в нос ударил запах толченой сухой лаванды, фиалкового корня и чабреца. Зимний наряд и летний, короткий плащ, потертый джек, две пары штанов и плащ… «олд-хепберн», да, ведь их было несколько, скроенных из одного куска ткани. От тряпья не пахло уже ничем иным, кроме трав. Ни моим былым ужасом, ни сиротством, ни общей кровью. Просто чужое платье. Я стал старше? Я больше не боялся его, даже мертвого? Во всяком случае, снов, терзавших меня в год его смерти, я не видел уже давно — всё заслонила смерть Адама, гибель Маргарет, развал семьи.

И только тут, стоя над его одежным сундуком, я со всей отчетливостью понял, что из светского платья у меня с собой разве что единственный теплый дублет. А все шло к тому, что мы с Уиллом останемся здесь надолго — или я совсем потерял чутье.

Замковый ручей, Зеленый ручей, ручей Дамы оплетали Караульню петлями своих вод, с четвертой стороны текла Хермитейдж-уотер. Пройдись на запад — упрешься в могилу Килдэра, кладбище и опустевшую, полуразрушенную часовню. В мои времена над алтарем еще держался прохудившийся свод, но в двадцать пятом, словно в ответ на проклятие Данбара, он рухнул. Я шел вдоль берега один, оставляя за собой белый куб Караульни, шел к крестам кладбища, к часовне, мне надо было подумать. Неожиданно я ощутил в себе острый, как голод, порыв молиться, необходимость, сходную с жаждой. В церкви было пусто. На алтаре — огарки оплывших свеч и грубо вытесанное изображение Богоматери. Никакой церковной утвари нигде, ни одного освященного предмета. Надо бы узнать, кто здесь служит… Это была скорлупа церкви, но не сама церковь, однако мне там было спокойно, я провел в ее стенах больше получаса, раздумывая. Уилл нашел меня уже снаружи, у самой воды, на речном берегу близ омута Килдэра. Сапоги уходили по щиколотку в талый снег и грязь на берегу, по бурой воде шли желтоватые комья снега, быстро сбиваясь в грязную пену на перекатах. В воздухе влага стояла так густо, что ее можно было резать ножом. Еще немного — и в полях не останется снега, только мокрая земля, и серые тюки овечьих туш выползут на открытые пространства в холмах вокруг овчарен, и настанет весна. Шестнадцать мне исполнится через неделю.

Мы некоторое время стояли рядом, потом Уилл кашлянул и спросил вдруг:

— Ниала помнишь?

— Еще бы не помнить Ниала.

Гаденыш редкий — единственный бастард нашего отца, почему-то оставленный в живых. Он был молочным братом Патрика. Госпожа графиня, утомленная рождением погодков, не успела извести ни мать, ни ребенка, а после та натуральным образом сбежала подальше от леди-матери в Крайтон. Ниал стал появляться в Хейлсе, только повзрослев, с соизволения первого Босуэлла, и сделался ближайшим сподвижником Патрика во всевозможных пакостях — как я был верным пажом Адаму также во всяком деле. Наглость и пронырливость незаконнорожденного мешались в нем, прозванным за рост Долгим Ниалом, с ревнивой преданностью моему полусреднему брату.

— Ну, так вон он лежит, — указал Уилл.

Могила неподалеку от крохотного холмика новорожденной Мэри. Деревянный крест, на каменный не расщедрились. На будущий год сгниет окончательно — в здешней-то сырости, никто и не упомнит ни имени, ни на что была потрачена его глупая, гадкая, короткая жизнь. Разве что я один буду знать — меня-то время не лечит.

— Кто это его?

Почему-то и мысли не возникло о хвори.

— Налетел на засапожный нож. Тут у многих такие, короткие, греются в голенище. Неделю, как они приехали с Патриком в Хермитейдж по осени, и прожил всего, а концов не нашли — и виноватого не нашли. Поутру зарезали, под окна на бережок сложили…

— Добрый знак, ничего не скажешь.

— Не то слово. Патрик осатанел, орал знатно, да что с того? Мертвого не поднимешь. Это осенью сталось. Зиму он тут перебился как-то — кому рожу начистить, кого взашей вытурить, но его слушались. А теперь вот… сняли из арбалета прямо с седла, когда выехал на запад, на границу Марок. Да странно так сняли, вроде бы чужие — а вроде как кто-то из своих.

Прелестная история.

— Что значит «вроде как кто-то»⁈ Опрашивал людей?

— Да кто ж скажет-то? Не опрашивал, нет. Тебя ждал. Ты у нас самый умный — вот и думай.

Вот за этим, стало быть, мать и выбрала меня? Одного в львиный ров? Я не ощущал себя львом на этом поприще. Патрик же, сколько помню, всю жизнь свою нарывался где только мог и, по моему глубокому убеждению, нарвался именно здесь и сейчас, в Лиддесдейле. Но головы это происшествие ему не прибавило, как то впоследствии вполне показало дело Колдингема. Однако, с головой или безголовый, загибающийся теперь от гниющей раны, он был мой брат, нравилось мне то или нет. Разбирательство за мной, и месть также за мной.

— А те, кто при том был чужой, кто они?

— Чужие тут мы, Джон, и ты это помни. А они-то тут все свои, даже и те, кто чужие.

Хватки у Уилла с приездом чудом не прибавилось, но умнел он на глазах, вырываясь из-под матушкиной опеки.

— Это я уже понял. Стрелял в него кто? Известно?

— Да не видел я, меня тут не было. А у местных разве дознаешься? Это Лиддесдейл. Хуже только Спорные земли.

Кашлянул, крякнул, сплюнул на землю да и побрел потихоньку к замку. Я же остался стоять, плотней завернувшись в плащ. Перед глазами мелькали желтые комья снега на бурой воде.