Но я не остановился — остановиться вовремя недоступно для Хепберна. Я приезжал в Хейлс снова. И снова, и потом еще. В меня словно бес вселился. Оказываясь в стенах Хейлса, я бросался на людей по любому поводу, ища излияния страсти в гневе, злобе, ярости, боли, ранах. Той зимой я заработал себе больше ссор с полусредними братьями, чем за пять предыдущих лет.

Да, тогда так и говорили — мастер Джон не в себе.

Это было удобное объяснение, позволявшее мне пребывать в монастыре все дни, кроме тех, когда семья остро желала видеть меня. Адам недоумевал: в те поры, когда за каждый побег из монастыря в Хейлс мне полагалось быть избитым до полусмерти, я оказывался в Хейлсе чаще, чем теперь, когда мне было дано позволение покидать монастырские стены по любой прихоти! Мастер Джон не в себе, дьявол искушает его перед тем, как Господь одержит победу, склонив к жизни святой… потом уже я, напротив, оставался в Эдинбурге при любой возможности. Книги скриптория, больница и аптека, рыбные садки. Это был единственный способ не сойти с ума — затвориться от безумной страсти, скрыться от нелюбви, которой я обречен.

Адам так и спросил меня:

— Ты обрел в этом вкус?

Как я рад был тогда, что уже приучился ни слова не говорить в простоте, ничем не выказывать искреннего чувства в лице:

— В чем?

— Ты захотел стать священником?

Вопрос застиг меня врасплох. О чем он спрашивает? Зачем он спрашивает теперь, когда ничего уже не изменишь — они женаты!

Я молчал. Но он настроен был добраться до сути. Подошел, положил мне руки на плечи, заставил смотреть в глаза — не силой, но лаской. В четырнадцать я дорос до тех статей, с которыми и прошел по жизни, и все равно был ниже рослого Адама. Но к тому, что прозвучало мгновеньем спустя, я вовсе не был готов:

— Ты можешь не надевать сутану, Джон. Я оставил ведь решение за тобой. Ты этого хочешь? Ты действительно хочешь стать священником?

Удар крови в висок, от которого темнеет в глазах. Снять капорон. Иметь семью, родить детей, продолжить род — пусть младшим сыном в семье. Какое упоительное будущее, но… Иисус отказался от всех царств земных из любви к истине, так неужели я не справлюсь с меньшим ради любви к брату? Ибо, будь я свободен, искушение оказалось бы слишком сильным. Они проживут полвека вместе душа в душу, Господь дарует им множество сыновей. Да будет так.

— Да, я этого хочу.

На Рождество в Хейлс съезжались родня и кинсмены, как в старые времена, но веселья теперь было куда больше, чем в старые времена. Теперь он уже не смог бы уткнуть меня головой себе в пузо, веселый епископ Островов, однако я так и не догнал самого младшего Хепберна в предыдущем поколении, дядя Джордж тоже смотрел на меня сверху вниз:

— О тебе идет новая слава, Джон, не хуже прежней.

— Это про то, что я сбежал из каждого монастыря Ист-Лотиана? А что говорят теперь?

— Отец Джейми очень тебя хвалит — светлая голова, далеко пойдешь. Сетует, правда, что ярости в тебе хватит на десяток новообращенных, но, мол, наконец-то Господь поцеловал тебя в темечко…

В объемной груди епископа Островов заклокотало.

— Видение, говоришь? Видение… — он, все еще смеясь, похлопал меня по плечу.

И в лучшей традиции Хепбернов подослал мне в постель девку на тот Сочельник. Рождественский подарочек по-нашему, называется. Но не могу не сказать, пришлось очень кстати. Мне оставалось догулять в миру до окончания Великого поста. Принять посвящение на Пасху — что может быть уместней?

Дядя Джордж оказал мне еще одну услугу, будучи человеком, весьма заинтересованным в укреплении фамильной власти. Он дал совет моему старшему брату:

— Зачем расходовать его силу и страсть так бездарно? Да он примерно такой же монах, как я! Найди ему приличное место, Адам, раз уж он вдруг уперся в церковную стезю, кто бы мог подумать.

Второй граф Босуэлл призадумался, написал несколько писем, и гонцы метнулись в Сент-Эндрюс, в Ангус, в Эдинбург.

Если раньше я бежал из монастырей, то теперь приговорил себя к затворничеству. Мне не следовало часто появляться в Хейлсе, иначе при одной мысли, что он имеет ее, плодоносную, ночь за ночью, я бы поднял на него руку. Я знал, что меня искушает дьявол этими мыслями, но какой Хепберн поддастся хотя бы и дьяволу? Я одержу верх — над Люцифером и над собой. Когда я снова вернулся в Хейлс, она была уже на сносях, чреватая следующим Босуэллом. Я не молился о ее несчастье, я бы не смог, но не мог и просить Господа о благополучии в родах, словно это оскорбляло меня. Я молчал. Я запретил себе даже мысли.

Но он родился.

Патрик Хепберн, еще один Патрик Хепберн, помилуй Бог его безгрешную душу.

Шотландия, Эдинбург, «Светоч Лотиана», осень 1512

Боль, кровь и соль этой крови — вот что такое любовь, гореть бы ей в аду. И она горит, и тащит в ад меня самого. И сам я за нее буду гореть в геенне огненной, безусловно. Слова апостола Павла — песок на губах, что он знал о том, как на самом деле долготерпят? Что он знал о любви? О той любви, которая единственная права, ибо сводит вместе мужчину и женщину, предназначенных друг для друга. Ты — часть меня, ангел мой, и вот мне придется отказываться раз за разом, слово за словом, год за годом. Молиться за тебя и желать тебе блага… мне, мужчине, делать то, что присуще обычно женщине! Но мужественность моя оскоплена принадлежностью Церкви.

Часы, дни, недели я проводил на прудах монастыря, глядя, как в илистой воде медленно проходят тугие, гладкие спины рыб — одной, другой, третьей. Сбивался со счета. Начинал снова. Возвращался к молитве. Но раз за разом не помогало и, закончив чистить садки, я уходил в кузню или на мельницу. Любой тяжелый труд был мне в радость, и в радость было многочасовое стояние в церкви, шершавые плиты пола рисунком своим впечатывались в колени, пока я шептал слова, не слыша их. Никогда я так отчаянно не желал, чтобы меня полюбили. Никогда так далеко не был я от любви. Жалость женщины и ее доброе отношение воистину хуже вражды. Мне не давало покоя чувство, что я вновь и вновь обездолен — каждым днем своего существования, каждым глотком воздуха, тем одним, что продолжал жить. Не знаю, что удержало меня от самоубийства — уж точно, не страх греха. Право, я не настолько христианин, чтобы бояться чего-то за гранью смерти. Я животное, которое ищет, где лучше, если же нет прибежища от боли, разумное животное не станет ее терпеть. И морские чудовища Севера, говорят, выбрасываются на берег и умирают, когда приходит их срок. Я чувствовал себя также — словно продолжалось время жизни, давно окончившейся. Пустота, окутавшая меня, была болью. Свеча в окне кельи мерцала задолго после отхода ко сну всей братии, я толкнул дверь, зная, что причиненное беспокойство может стоить мне и недели карцера — по уставу нашей общины. Однако он даже не обернулся:

— Почему ты не спишь?

— Отче, дайте мне работу… любую работу на завтра.

— Мне сказали, что ты довольно трудился сегодня, Джон, куда больше телом, нежели душою. Потрудись завтра молитвой.

— Отче, прошу вас… только не молитвой опять! Дайте мне ту работу, на которой мне бы не осталось способа находиться внутри себя. Избежать этого ведь невозможно при молитве.

— Находиться внутри себя? — тут отец Джейми повернулся ко мне, внимательно взглянул.

— Мне… больно там, — я стыдился поднять глаза.

— Нам всем больно, Джон, мы — смертные, грешные люди, у каждого из нас достаточно боли, чтобы не желать находиться наедине с собой, однако придется потерпеть. Завтра твой труд — в церкви или над книгой.

— Тогда пусть в церкви, — я боялся оставаться один, присутствие людей вокруг давало мне возможность отвлечься от навязчивых мыслей, от боли в груди.

Он пригляделся внимательней:

— Ты нездоров?

— Здоров, отче.

— Ты лжешь. Ты бледней полотна. Ступай сюда. Вот яйцо, вот кусок хлеба. Садись и ешь.

Я был юн, еда была постоянным искушением, однако не теперь, когда я горел не от голода.

— Спасибо, отче, я не голоден.

— Ты солгал дважды, Джон. Садись и ешь. А после — и говори.

Вода, проваливаясь в желудок, не гасила пожара. Я взялся за хлеб, прожевал откушенное, чувствуя вкус не более, чем если бы принял в рот золу и пепел библейской притчи. Отец Джейми молча наблюдал мои корчи, затем вынул кусок из моих рук:

— Не стоит есть через силу, Джон, тебя и впрямь может вывернуть… давно ли ты был на исповеди?

— Третьего дня.

— И, тем не менее, не спокоен, — он возложил мне ладонь на голову. — Говори.

Я закрыл глаза, ощущая тепло руки на макушке, тепло его взгляда на лице.

Долго мы молчали, затем я выдохнул, не открывая глаз:

— Я люблю, отче, сил моих нет противиться безумию.

— Отчего же безумию? Спаситель из любви пошел на крест за нас всех. Любовь свята.

— Но не моя. Ибо моя — к женщине.

— Это не любовь, Джон, а искушение. Думай об этом так.

Я открыл глаза:

— Отче, но что тогда такое любовь? Если здесь я ошибся?

— Любовь и состоит из ошибок. Любовь к женщине состоит из ошибок, которые ты совершаешь, погружаясь в любовь, изучая ее… и женщину. Чтобы понять, что она, недостаточно чужого опыта. Но блажен тот, кто устоял.

— Вы говорите так, словно допускаете возможность ошибок.

— Конечно, и допускаю. Мир состоит из ошибок, Джон. Человек состоит из ошибок. Твой жребий благ, что ты выбрал аскезу, не мир, хоть выбрал сперва и не своей волей. Тебе было даровано время для понимания этого. Теперь поешь, а потом ступай спи… и не тревожься.

Он был прав в том, что, выплеснув свою горечь, сознавшись в скверне, я тотчас захотел есть, вспомнив, что полностью постился уже трое суток.

— Но как спастись, отче?

— Смирением. Помнить о том, что бессмысленно помещать всю ценность этого мира в одну лишь жажду любви.

Я так и не сказал ему, что то была жена брата, моя звезда. Тьма внутри меня, тьма моей крови, наследство рода клокотали не только любовью, но ненавистью. Unblessed hand, Господи. Да я бы мог убить их всех, троих, когда бы пожелал, стать первым в роду и получить ее, и никогда не испытывать лисьих укусов сожаления.

На следующий день я нарушил правило послушания, пойдя в кузню вместо церкви.

Что угодно, лишь бы забыться от той любви. Потому что Ты, Господи, есть свет; воспламеняющий к любви, потому что Ты, Господи, есть любовь…

В апреле 1512 года с согласия моего брата и опекуна Адама, второго графа Босуэлла, я был посвящен в сан и полагал, что эта часть моей истории завершилась.