Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, лето 1528

Гулко отдавались шаги по плитам пола церкви Пресвятой Девы Марии, что в Хаддингтоне, настоятель почтительно пропустил вперед его милость, сам шел следом, поглядывая на молодого Босуэлла с любопытством — настоятель тоже был из дальней родни, из тех самых Хепбернов Крейгса. Долгие шаги в прохладном нефе, где тишина лежала на каждой плите, долгие шаги, неторопливые, как капли, журчащие в чаше со святой водой. Здесь лежали они, первые и из первых — и сам родоначальник, и его потомки, отец и сын, герои Оттербурна. Патрик Хепберн словно собирал себя по кускам, прикасаясь к могильным камням предков, становясь цельным и настоящим, но действительное настоящее ждало не здесь — и даже не в часовне францисканского монастыря. Прадед, прапрадед, дед… вот он, первый Босуэлл, чей плащ сейчас на его плечах, тезка, Патрик. Вот двоюродные деды, Адам и Джордж. Когда-нибудь и ему самому найдется здесь место. А вот и отец… постоял у могильной плиты в полу несколько мгновений, не зная, что говорить, о ком молиться. Очень странно было ощущать себя, живого, продолженьем того, мертвого. От плиты шел леденящий холод даже среди жаркого полдня, и, встряхнувшись, третий граф Босуэлл покинул последнее пристанище графов первого и второго, вышел на солнечный свет, вздохнул полной грудью, мигом оказался в седле.

Петляя по долине Тайна, следуя изгибам реки, граф Босуэлл сейчас направлялся туда, откуда для Хепбернов началось все — в Хейлс, родовое гнездовище. Патрик никогда не считал себя особо чувствительным, но по мере приближения к землям отцов его охватывало волнение. Йан МакГиллан, на полкорпуса позади графа, хотя удержаться в галопе подле Раннего Снега для галлоуэя — та еще задача, выкрикивал названия местечек, урочищ, ключей, лощин… и под эти восклицания граф, казалось, обретал свою землю заново. Сам замок, великий пятибашенный Хейлс, окруженный и рвом, и ручьем Олд-хейлс, лежал на покатом берегу Тайна, словно зверь, затаившийся в засаде — со стороны Трапрейна его могучая сила была почти не видна, не считая крепостной стены. Вон она, Восточная башня, где вырос Джон Хепберн, вон часовня и крыша большого холла, две воротных башни, меж ними — стрелковая галерея, на которой по мере приближения штандартов Босуэлла началась суета… Вот башня Западная, из которой его годовалым несмышленышем увез тот самый Йан МакГиллан, который почти невозмутимо шмыгает носом у Белокурого за спиной… там, в третьем ярусе, обращенные на юг, должны быть узкие окна спальни его родителей, графских покоев Хейлса, где он был зачат, куда и сам однажды приведет молодую жену. Со скрежетом опустился надо рвом подвесной мост, поползла вверх кованная решетка, взвыли волынки семейный пиброх, и суматоха началась среди дозорных на стене, во внутреннем дворе, в покоях замка… прибыл господин, господин возвратился! Это было странное ощущение. Очень странное. Словно Белокурый вошел в реку возвращенного времени, и приливной волной выбросило его на каменистый берег… туда, где его не было полтора десятка лет. На ступенях часовни, поддерживаемая под локоть камеристкой, показалась высокая худая старуха, вся в черном с головы до ног. Она оттолкнула руку служанки, выпрямилась, напряженно всматриваясь в рослого всадника на белом боевом жеребце, не узнавая его, пока полуденный луч не зажег ярким золотом растрепанные волосы Белокурого.

Старуха молчала. Ее пальцы комкали и терзали край вышитого откидного рукава старомодного, тяжелого вдовьего платья. По белому пергаментному лицу скупо и медленно текли слезы.

Был пир горой, был поток родичей, кинсменов, арендаторов, фермеров, пришедших поклониться возвратившемуся домой графу. Патрик невозмутимо выслушивал всех, от всех принимал дары и приветствия. Жены и дочери арендаторов перешептывались, кто прямо, кто украдкой разглядывая молодого Босуэлла… немного суров, но очень хорош собой, и вдобавок такие превосходные манеры! Холл Хейлса гремел сотней голосов — и поток блюд смывался волнами эля и виски, тосты, песни, пожелания звучали бессчетно. Количество троюродных кузенов из Хаддингтона, Кокбернспата, Ваутона, Крейгса и Болтона, с которыми граф перебросился приветствием или добрым словом, плохо поддавалось упорядочиванию, на двадцатом Патрике, пятнадцатом Адаме граф честно сбился со счета. Явившись в Хейлс незнакомцем спустя столько лет, Белокурый вдруг выяснил, что его тут помнят и любят, но, правду сказать, он не чувствовал себя дома. Видимо, за время его кочевой жизни по разным дворам, без семьи, граф утратил то чувство тепла, которое позволяет всякому живому существу без опаски лечь у родного очага. В сущности, он посетил замок только затем, чтобы передать письма леди-бабушке, с которой едва обменялся десятком слов. Леди Маргарет, получившая своего драгоценного внука обратно, была очарована, ошеломлена его совершенствами, но разрывалась между настороженностью и симпатией. Симпатией — потому что красоте и обаянию молодого Босуэлла не могла противиться даже такая оледенелая душа, и настороженностью — потому что с горечью видела: внук ничем не похож на ее покойного первенца, и с неприязнью узнавала в Патрике только черты матери, лучезарной Агнесс. Она охотно задержала бы Патрика у себя подольше, однако граф выказал ей всю признательность, на какую был способен, и незамедлительно продолжил свое путешествие. Он стремился на юго-запад со всей силой фамильного темперамента, со всей яростью обретенного права. Как будто знал, что его единственная подлинная земля — там, в долине, на бывшем лежбище Дугласов, которое дед вырвал из пасти у Арчибальда «Кто Рискнет» — дымящийся, кровавый кусок… Патрик Хепберн мчался в Лиддесдейл, и Караульня Лиддела ожидала его.