Шотландия, Эдинбург, Хай-стрит, апрель 1528

Дивные зеленые глаза леди Глэмис метали молнии, она расхаживала по холлу дома Килспинди, вне себя от злости.

— Все против меня этой весной, Изабель! Ненавижу этот город, эти камни, этот замок, пропади он пропадом вовсе — одни разочарования и печали! Арчибальд сошел с ума на старой вражде с Хепбернами, Финнарт оставил меня, мальчишка Босуэлл ускользнул, Джоанна Ситон уклоняется от нас, и вот теперь.! Какая-то дьявольская сила принесла в Эдинбург и самого моего мужа! Это Джона-то, которого от его оленьей травли и перепелиной охоты в кандалах не притащишь в город, Джона, который бывал здесь с нашей свадьбы считанные разы, Джона, который… и я не знаю, кто сказал ему, Изабель, и откуда он это знает, но сейчас он знает обо мне больше, чем я хотела бы знать о себе сама! Чудовищная сцена была между нами, и повторения ее я не стану дожидаться, Господь свидетель! Если даже не окажусь в монастыре, впредь он не выпустит меня из своего логова на свет Божий… в столице вы меня более не увидите!

Тут обе дамы, и Дженет, и молча слушавшая ее Изабелла, обернулись на шум шагов прежде объявления о вошедшем. На пороге стоял, положив обе руки на пояс, невысокий, широкий в кости мужчина, довольно приятной наружности, с крайне неприятным выражением лица. На плаще его, на плече, золотой лев, вышитый канителью, разевал жадную пасть. Снять боннет в присутствии дам вошедший и не подумал.

— Опять вы заставляете меня побегать за вами, Джен. Кажется, я ясно дал понять — ни ногой из дома, и вот нахожу вас здесь, у нашей дражайшей… — он отвесил поклон, в достаточной степени небрежный, чтоб Изабелла Хоппар это поняла, — леди-казначейши! Напомнить ли вам, что воля супруга — закон? Напомнить ли это вам так, чтоб вы никогда более не забыли?

Угроза Джона Лайона, лорда Глэмиса, звучала не более грубо, чем его обычная речь, но у любого вызывала мгновенный и ясный отклик в душе. Леди Глэмис совершенно правильно говорила молодому Босуэллу, что муж не боится Ангуса, но вся правда состояла в том, что Глэмисский тан не боялся вообще никого. Она оскалилась и присела, как лисица на собственный хвост перед прыжком:

— Что ж, и посещения тетушки теперь под запретом? И здесь ваша тупая ревность имеет повод для того, чтоб озлобиться?

— Вы, леди, подзажились при дворе, место ваше — у семейного очага.

— Скажете это регенту?

— Да хоть самому дьяволу, дорогая. Пакуйте ваши тряпки, вы не останетесь тут без меня ни дня.

— Что же… Вы за это ответите.

Джон Лайон только улыбнулся.

Выходя впереди мужа из покоев тетки, Дженет Дуглас Лайон обменялась с леди Килспинди быстрым и темным взглядом. Джон Лайон, шестой лорд Глэмис, в конце апреля внезапно скончался в Лейте, а безутешная вдова действительно отправилась вместе с младшим сыном и телом покойного на север, в Глэмис-касл — похоронить мужа, повидать наследника и устроить дела опекунства.

Шотландия, Эдинбург, Босуэлл-корт, май 1528

Дни в забавах летели стремительно, но верный счет им велся еженедельно.

Брихин, прикусив нижнюю губу от усердия, пересчитывал, скрипел гусиным пером, складывал в столбики, сгребал со стола в кошель — в каждый отдельный кошель — и горсточки тяжелых крупных монет, и денежный песок полегче. И затем скрипел пером снова.

— На что это вы тратите мои деньги, ваше преподобие?

Железный Джон поднял голову, посмотрел на племянника. Патрик уютно устроился в кресле возле жаровни, по-мальчишески поджав под себя ноги, но взгляд, которым он прощупывал дядю, был вовсе не детским. Епископ поймал ехидную ухмылочку графа и улыбнулся в ответ:

— На то, чтобы они стали в самом деле твоими. Это ведь деньги семьи, добытые, помимо пота арендаторов, еще и ратными трудами Болтона и Ролландстона… и моими, кстати говоря — отличное было времечко… а ты, если мне память не изменяет, даже не признан еще главой семьи? Пока король не подтвердит твое право на земли и власть, присяги тебе не видать, как своих ушей. Если подтвердит, конечно…

— Уши я прекрасно могу увидеть в ручье, к примеру. Или в медном зеркале. А он может не подтвердить? Ведь я — Босуэлл по рождению.

— По рождению ты — Хепберн, — осадил его Джон, — и советую тебе помнить об этом всегда. А вот как раз от короля ты — Босуэлл, как были Босуэллами твой отец и дед. И дед получил графство от короля, а отец твой — утверждение в тех же правах, как раз сразу после женитьбы на твоей матери. А до того Адам именовался лорд Хейлс, несмотря на то, что лорда-адмирала уже год, как не было в живых. А поведение короля в вопросе распределения земель и власти зависит в настоящий момент исключительно от благорасположения к нам графа Ангуса, чем — расположением — мы похвалиться не можем. Должен бы и сам догадаться.

Промедление, подобное тупику, в юности ощущать особенно нестерпимо:

— Но при вашей ловкости, дядя… вы же можете сделать всё! Есть же особые случаи, есть промашки в законе.

— Я могу сделать всё… но я не могу прибавить тебе возраста.

— Дядя, давайте, что ли, убьем Ангуса? Вот, ей-богу, он мне нимало не симпатичен.

— Кабы то было просто, Арран бы уже расстарался. Зря, что ли, Финнарт при нем ошивается постоянно… Нет, Ангуса надо скинуть бескровно, и пусть его зарежут после, уже без нас.

— Вы твердите об этом без малого месяц. Все то время, пока мы полируем резные панели личных комнат короля, подпирая их спинами. А что толку? Вот это, — граф указал на несколько кожаных мешочков на столе, — это вот все — на что?

— Милостыня, — перечислил Джон Брихин, — и подкуп. Младший грум Его величества, слуга королевского исповедника, истопник Питтендрейка, конюх Килспинди… этот, стервец, берет дороже всех, что, впрочем, не удивительно.

— А конюх-то нам зачем? И нищие?

— Нищие, друг мой, во все времена были прекрасным способом создать молву — сладкую или горькую, это уж как заблагорассудится. И никто, кроме конюха, не скажет тебе верней, когда его господин пустится в дорогу. Короля невозможно выкрасть из Эдинбургского замка — и Ангусу это известно лучше всех — но такая возможность может представиться, когда граф вывезет его с собой за пределы города. Благодаря слугам из дома Дуглас я знаю, когда это произойдет.

— И что потом? — нетерпеливо спросил Патрик.

— Этого никто не знает, господин граф. Но однажды фортуна повернется к нам спиной, как писал Петроний, и тогда мы можем кое-чем подразжиться… или лишиться собственных голов. Напишу-ка я брату, — решил Брихин, — тебе не помешает своя сотня под размен… если что.

Сейчас он говорил о сотне кинсменов, как о колоде игральных карт.

— Ах, вот о чем вы хлопочете, ваше преподобие… — пробормотал граф, пристально глядя в угли жаровни.