Джеймс Стюарт требовал, чтоб кузен теперь и ночевал в замке, тем паче, что Хепберны — наследственные хранители цитадели Эдинбурга… Весенние дни летели легко, приближалось лето, которое, как надеялся король, рассеет его печали. В королевских покоях нынче играли в карты, музыканты вели быструю мелодию, четыре пары молодых людей танцевали для короля… Джеймс, нахохлившись, занял кресло возле окна, когда Дивный граф, бесподобно изящный в новом винно-красном костюме, так эффектно оттенявшем светлые волосы, поцеловав своей даме руку, вылетел из круга, уселся, не стесняясь, прямо на пол, в ноги Его величеству.
— Вам еще не надоело скучать, дражайший кузен Джейми?
Чертовски хорош или ангельски прекрасен — тут есть нюанс, определяющий отношение.
Темный, винно-красный бархат, густая вышивка золотом по бортам дублета, под самый подбородок загнанный тугой кружевной воротничок, длинные сильные ноги в коротких штанах — граф выглядел как картинка к роману. Он покосился на свои туфли — они были крайне изящны и радовали глаз, и нравились ему безгранично. На пальцах, запущенных в светлую гриву, сдвигающих щегольской боннет лихо, чуть набекрень — россыпь перстней, среди которых подмигивает кровавым глазом фамильный рубин Босуэллов. Но более всего Белокурый был хорош не побрякушками и не костюмом, а тем, что не спрячешь ни под каким тряпьем — жизненной силой молодого животного, хлещущей в его дерзости, азарте, очаровании… И король знал по сплетням, что дюжина придворных дам душу бы продали за благосклонность Патрика Хепберна, но пока что он был кем-то вроде Париса в этом цветнике.
Джеймс посмотрел в красивое улыбающееся лицо почти с неприязнью:
— А что еще мне остается делать, ты, весельчак? Может, ты думаешь, я — пташка, и у меня отросли крылья, чтобы выскользнуть отсюда по воздуху?
— По воздуху не надо, сир, — отмел предположение Хепберн и потянулся к кузену, чуть понизив голос, так что Джеймс и сам наклонился, чтобы расслышать. — Но можно — по плющу, который вот-вот заползет в ваши покои… по веревке… по лестнице, наконец… или убрать грумов Дугласов…. ну, немного замарать руки, конечно, да…
Каждое словцо оттенял он мягкой паузой. Синие глаза неотрывно глядели на короля, и Джеймс пропадал в этом пьянящем, завораживающем взгляде, время останавливалось, когда говорил Белокурый.
— Эй-эй, погоди, что значит — убрать? — королю все-таки удалось стряхнуть морок. — А выйду-то я из замка как? Не положу ведь я в одни руки всю Дугласову стражу?
— Мое дело — предложить Вашему величеству, — отвечал Патрик, пожав плечами. — Я же не Леннокс, не Аргайл, не Бранксхольм, я вообще пока никто — мастер Хейлс, как меня величает ваш регент… а это титул моего дяди! Я не могу поднять людей в достаточном количестве, чтобы штурмовать Эдинбургский замок… да и кто смог бы?
Это был бесчестный ход. Король надулся, он терпеть не мог, когда ему напоминали о гибели Леннокса, и еще о том, он ничто не властен сделать самолично — даже просто подтвердить права наследования, чистые, как слеза.
Патрик тем временем легко поднялся на ноги, выхватил из числа танцующих свою смеющуюся даму и без запинки вошел в фигуру гальярды.
Это был не первый и не последний намек, не первый и не последний соблазн, момент обольщения. Белокурый чуял это в себе, как кровь, как страсть, как дыхание — умение совратить живую душу человеческую, и пробовал силы в древней и темной науке пленять человеческие сердца. Можно бы назвать это качество умением убеждать, но столько в нем было лукавой прелести… Патрик обнаружил, что ему верят — даже там, где напропалую лгал, но ведь все обращало в правду его чистое, искреннее лицо, его полумальчишеское обаяние и чистосердечная веселость. А ложь — это такая приправа, к которой привыкаешь, и после без нее жизнь кажется пресной. За трапезой, между переменами блюд, возвращаясь с охоты, в паузе паваны — всюду проходили эти его ловкие слова, говорящие не столько о действии, сколько о возможности действовать, подставить плечо, оказать поддержку… если то будет угодно Его величеству.
Но решиться Его величество должен был сам.
Открытый дом Босуэлл-корт принимал не только нищих, страждущих и клириков, но стараниями Брихина туда проторила дорогу знать. Всем было любопытно поглядеть на наследника фамилии Хепберн, и Дивный граф блистал, благо, не столь уж много ему усилий требовалось для блистания. Эрскины, Ситон, Синклеры, Бортсвик, Кармайкл, Кокберн, Сомервилл — с молодыми наследниками столь же молодой хозяин дома находил общий язык с полуслова. Проказы и каверзы, охота и скачки наперегонки — то была буйная ватага молодежи, в равной мере и привлекательной, и опасной. Старшее поколение принимал Брихин, вел умные разговоры, а отцы семейств, тем временем, внимательно изучали сорванца Босуэлла, прикидывали в зятья — чай, уже семнадцатый год жеребчику… пора бы в стойло. Между старшими и младшими в те поры показались и средние — по возрасту и по весу. В Эдинбург прибыли Кемпбеллы.
Братьев Кемпбеллов тогда было четверо — сам Аргайл, по прозвищу «Хмурый Колин», Джон Ковдор, Арчибальд Скипнесс и младший Дональд, без земельного владения; их папеньке повезло в сыновьях, и стая получилась на диво и почти на одно лицо — невысокого роста, горластые, светлоглазые, хладнокровные и злопамятные. Аргайл, по родству поддержавший мятеж Леннокса в двадцать шестом году, теперь при дворе предусмотрительно не показывался. Джон Ковдор, самый осторожный из братьев, любой необходимости быть в столице предпочитал свое логово в Нагорье. Арчи же Скипнесс прибыл ко двору, сопровождая племянника, наследника графства. Гиллеспи Рой Арчибальд Кемпбелл, мастер Аргайл, за скандал в Хантли, где беременной от него обнаружилась его собственная тетка, был выслан отцом на год на Западное побережье, в Инверери, а теперь вот отправлен в Эдинбург, где, поговаривали, Аргайл ищет наследнику невесту. Босуэлл обрадовался Бурому Волку, как родному, хотя и был тому всего лишь скольки-то-юродный кузен. Снова можно говорить на гэльском, спрашивать новостей о Джордже, упиваться горскими россказнями. О конфузе с тетушкой помянуть воздержался — Рой не из тех, к кому легко подойдешь с шуткой подобного рода — но спросил об известном:
— И что же, Рой, женишься?
— Правду сказать, это лучшее, что можно сделать в мои годы, коли найдется девка доброй крови да с хорошим приданым, — здраво отвечал тот.
«Доброй кровью» Рой Кемпбелл именовал ни много, ни мало, дочь Аррана, Элен, кузину короля, сестру признанного наследника престола. Король принял горцев любезно, но прохладно: Кемпбеллы были из тех, на ком против МакДональдов сыграл покойный отец его, завоевывая главенство на Островах, но Кемпбеллы и сами подчинялись очень условно, пока лишь был соблюден их интерес. Арчибальд Кемпбелл Скипнесс, варварски яркий в горском наряде, обернутый в тартан сине-черных цветов своего клана, имел язык змеи и плавную грацию лиса, и дамы замирали непроизвольно, переставая перешептываться — в том числе, и самые дерзкие среди них — едва лишь Скипнесс показывался в зале. И только леди Глэмис, так стремившаяся уберечь честь своего достойного мужа от кривотолков королевского двора, отвечала на оценивающий взор горца легкой улыбкой, от которой Босуэлла всякий раз охватывало чувство стыда — за собственную детскую доверчивость. Сам он от чар леди Глэмис излечился, но видеть, как Дженет Лайон осуществляет все то же самое с другим…
— Он ее завалит на спину, вот те крест, — наблюдая перекличку их взглядов, хладнокровно отметил Рой Кемпбелл. — Наш Арчи охоч до баб, что твой хорь до курей, вскочит на каждую.
— Это пока яйца не прищемили, — предположил Патрик.
— Скипнессу-то? — Рой взглянул на него, откровенно веселясь. — Скипнессу⁈ Хочу я посмотреть на бойца, который на такое отважится — прищемить ему яйца! Если только это будет не сам Глэмис, конечно. Джон Лайон бабе своей вертеть хвостом не позволит. Но пока его при дворе нет, Арчи и стараться-то много не придется… у нее течка, Босуэлл. Смотри, смотри, как круп выгибает, сучка просоленная…
— Мастер Аргайл так считает? — заинтересовался епископ Брихин, которому племянник свободным вечером излагал события дня. — Так это нам на руку, очень на руку!
— А мне не позволили! — мстительно отозвался граф. — И что нам теперь за выгода, если Скипнесс нарушит Глэмису чистоту простыней?
Но Брихин размышлял вслух, нимало не обращая внимания на вопрос:
— Глэмис… кто там у него в друзьях? И кто рядом? Ковдор? Но тот не сдаст брата. Покойник Сазерленд, вроде, Лайону был приятель… может, его вдова? Нужен близкий человек, чтоб не возникло и сомнения в правдивости слуха. Ладно, там поглядим.
Взгляд у его высокопреподобия Брихина, человека не по молодости праведного, при тех словах был мечтательный.
— По одному, — нежно произнес он, — по одному обезглавим, граф.