Шотландия, Эдинбург, Ситон-хаус, апрель 1528

Монашки подошли под благословение гуськом, после сухих губ, раз за разом прикладывающихся к его руке, вдруг ощутил Джон Хепберн свежесть юных уст также… подняв глаза, она встретилась с епископом взором — лет восемнадцати, не больше, и формы тела не портит даже рубище кларетинки — и вдруг зарделась от того, что мгновенно услыхала в его молчании, признав в нем мужчину… но тут дверь холла стукнула, отворяясь, хозяйка и сама намеревалась выйти в люди, уже одетая для визита — вечное черное платье вдовы, с треном по моде двадцатилетней давности, словно леди таскала на себе свое воплощенное прошлое:

— Прости, не могу предложить тебе сесть, Джон…

О да, если б могла, спустила бы собак, ясное дело, однако не отступил ни внешне, ни внутренне. В конце концов, они общей крови хотя бы наполовину, а это немало значит в умении давать сдачи. И без приглашения прошел к камину мимо сестры.

— Благодарю, Джоанна, я сяду сам, — отвечал Брихин, присаживаясь.

— В одном ты не изменился, братец, — молвила вдова Ситон, за ним следом возвращаясь в холл собственного дома, — хоть мы и не видались пятнадцать лет. В дьявольской твоей дерзости, которая всегда была кость в горле нашему покойному папеньке. Надеюсь, он в конце концов ею и поперхнулся.

Черная кельтская медведица, думал Джон Хепберн, удивительно, что внешне наиболее похожими друг на друга из всего выводка змеенышей оказались Джоанна Ситон и Патрик Болтон, хотя и выпали из разных утроб.

— Не мне об этом судить, Джоанна, — отвечал младший брат невозмутимо, — и поговорить я пришел не об этом.

— О чем же?

Леди Джоанна возвышалась над ним во весь свой немалый рост, и темная стать ее казалась особенно яркой в светлом апрельском дне, и епископ очень бы желал убрать это бельмо на глазу. К чему сразу и приступил.

— Пора закончить свару, Джоанна. Наш Босуэлл — не прокаженный и не чумной, чтоб не допускать Джорджа до общения с ним. Я хотел бы, чтоб ты честно приняла Патрика Хепберна, именно из-за твоей половинной крови. Когда двери Ситон-хауса откроются на всю ширину, это пойдет на пользу тебе и мне. Важно, чтоб Дугласы знали — я не таю камня за пазухой. Эта детская выходка при дворе, после которой Ангус так зол на нас… — он пожал плечами.

Поняв, что брата одной холодностью не вытурить, леди Ситон опустилась в кресло напротив епископа, но ладони ее легли на подлокотники резного дуба столь крепко, что Брихину не было нужды слышать ответ — он и так понял его.

— Вот как? Чем же ты можешь быть мне полезен? И чего ради я должна принять вашу сторону?

— Ты должна принять сторону свою…

— Свою? Полноте. Я всегда была чужой среди вас, что вы и не стеснялись мне показать — каждый божий день.

— Я тоже был среди них чужим.

— Нет-нет, Джон, если ты и был, как говоришь, чужим, то потому только, что — слишком Хепберн, и отец это знал, хотя на деле утверждал обратное. Но то дело прошлое, не понимаю, зачем ты пришел теперь. Не понимаю также, на что ты рассчитываешь… Кто меня поддержал после Флоддена? Ты? Или, может быть, твоя мать? А Уилл и Патрик, мои так называемые братья, где были они? Заняты собственной сварой за наследство! Твоя мать под шумок оттяпала у меня Уинтон с лесом и мельницей для среднего сынка, а сейчас ты приходишь и просишь у меня одолжения? Сейчас, когда мое положение при дворе почти состоялось благодаря Ангусу, который не забывает родни, в отличие от вас… Хепбернов второго выводка! Уходи, Джон. Никто, как я, не знает цену помощи, оказанной в трудный час — и от меня ты ее не получишь.

Юная послушница-кларетинка затворяла за ним дверь холла, и ресницы ее дрогнули, но не осмелилась поднять глаз, когда праведник легонько провел кончиками пальцев по щеке в жесте, слишком вольно благословляющем, и пастырский аметист блеснул на его руке.

Садясь в седло, епископ Брихин размышлял о том, что весьма незавидное наследство оставил по себе потомству первый граф Босуэлл — если не считать земельных наделов, конечно.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбургский замок, апрель 1528

Джеймс Стюарт, милостью Божьей пятый король Шотландии этого имени, и в самом деле проникся симпатией к Патрику Хепберну. Дивный граф, которого здесь, в Эдинбурге, и король, и регент — тот сквозь зубы — больше называли по масти, Белокурым, по-прежнему почти каждый день проводил на скале, во дворце. Он делил с королем и деятельность, и скуку, и резвость, и печаль, и соколиную охоту, и оленью травлю, и ленивое ничегонеделание возле камина. Хепберн сделался в то время для него решительно необходимым — отчасти за свою красоту, отчасти за веселый нрав. Хепберн так искренне горел служить, и при том так несомненно не хотел за свою службу вознаграждения, полагая в самой службе королю единственное свое счастье… рядом с ним, державшим себя почтительно без подобострастия, Джеймс сам себе казался красивее, сильней, свободней. При близком рассмотрении Джеймс Стюарт по-прежнему производил на графа престранное впечатление. Железный Джон утверждал, что король плохо образован — что было правдой, но умен и коварен — в чем Патрик серьезно сомневался, доверяя собственным глазам и ушам. Джеймс был охоч до музыки и поэзии, но не умел ни петь, ни сочинять стихи, ни играть на каком-нибудь приличном королю инструменте. Он постоянно, все детство и отрочество, чему-то обучался, но не знал ни одной науки путным образом, и даже на латыни писал с чудовищными ошибками. Все его воспитание составляло некоторое умение танцевать, а все практические навыки жизни были почерпнуты из трактатов по искусству охоты. То, что Брихин принял в нем за коварство, Патрик полагал всего лишь потребностью в безопасности, в защите. В конце концов, большую часть жизни король провел, переходя из рук в руки, как ценный приз для очередного ловкого кондотьера. И за годы такого существования Джеймс выработал в себе неплохую привычку казаться безобидным, но с памятью — даже со злопамятством — у него был полный порядок. Это Босуэлл понял по легким словесным укусам, отпускаемым королем регенту постоянно, заметным именно в сравнении с той теплотой, которой король дарил его самого. Иногда Джеймс бывал благосклонен к Ангусу, иногда — нет, но расстояние между своей особой и регентом соблюдал неукоснительно, как если бы постоянно держал в руке обнаженный клинок — острием к противнику. Этот воображаемый клинок приопускался, только если к Джеймсу приближался Дуглас Килспинди — в персоне Серой стали было нечто, в его манерах, во взгляде, в мягкости, с которой обращался он к королю — что вызывало уважение, какое испытываешь к ядовитой змее. Джеймс Гамильтон Финнарт взирал на Босуэлла, словно на ручную обезьянку, внезапно вошедшую в милость, Сомервилл пытался занять денег, дамы шушукались, леди Флеминг злословила, Питтендрейк обаятельно улыбался, впрочем, тот улыбался всегда… а регент? Патрик с момента ссоры держал себя с регентом холодно, но учтиво, а для прочей публики умело изображал пустоголового малого — красавца и болвана. Но почему-то никакого недовольства со стороны регента в том, что Хепберн теперь слишком часто проводит время у короля, видно не было. И это сильно настораживало Брихина.

— Ну, и какая это вражда, дядя? — спросил его как-то граф. — Сдулся ваш грозный Арчибальд Дуглас!