За годы детства Патрик облазил весь замок Сент-Эндрюс до самой последней мышиной норы и знал его вдоль и поперек. Знал он, к примеру, и то, что в покоях Воротной башни, выбранных для себя Брихином, не два входа, как полагал епископ, а три — третий секретный, и им, заброшенным, давно уже никто не пользовался. Кроме Патрика, которому доставляло ни с чем несравнимое удовольствие слоняться по замку незамеченным, ощущая себя, в некотором роде, духом места. Сюда вот, в этот узкий винтовой ход, заканчивающийся дверью со смотровым оконцем, он не лазал лет эдак с семи, и пришел проверить, пройдет ли тут теперь, и вовсе не подозревал, что оконце сейчас выходит непосредственно в спальню Брихина. Потому-то в него и заглянул.

Обнаженная дама стояла на четвереньках торцом к дяде Джону, и милорд епископ трудился изо всех сил. Патрик, ни шорохом не обнаружив своего присутствия, досмотрел до конца всю сцену, оставившую в его картине мира ощущение вопиющей нелепости, и только потом ускользнул незамеченным. Казалось в высшей степени странным, что мужчинам предлагалось, а, главное, нравилось в этом участвовать. Он не был удивлен, ему и раньше случалось подсматривать похожие игры с участием слуг, но в данном случае были особенно любопытные подробности. Которые он немедленно и обсудил с Хеем.

— Ну, — отвечал умудренный в теории Рон, — позы-то разные бывают… но к шлюхам ходить — деньги иметь надо.

Деньги были только у Гордона, поэтому пришлось и его взять в компанию. Несколько дней они смаковали эту идею, но воплотить не успели — Патрика выдал своему отцу молочный брат, Пэдди МакГиллан, под крепчайшее обещание, что «нашему графу ничего за это не будет». Йан тут же донес молодому Джону, и епископ понял, что пора принимать меры. Само по себе стремление Патрика в бордель его не шокировало, но, с точки зрения милорда Джона, негоже было графу Босуэллу получать первый опыт в клоаке.

Дядя ничего не сказал племяннику, но устроил тому такую веселую жизнь, чередуя латынь, греческий, каллиграфию, арифметику, французский, итальянский, фехтование, танцы и верховую езду, что к вечеру Патрик замертво валился от усталости, и сил думать о шалостях у него не оставалось. Но зато дядя требовал и его непременного присутствия на своих приемах с музыкой, которые завершались порой весьма изысканно. Так, после одного из ужинов, вернувшись к себе в покои, Патрик остолбенел, увидев сидящей на его постели ту самую даму, с которой он только что беседовал в зале и которую он однажды застал в любопытной позе с епископом. Госпожа Джоанна была в одной тонкой нательной сорочке, которая выставляла ее еще более соблазнительно, чем если бы дама была голой. Она соскользнула с постели и опустилась перед юным Босуэллом на колени, глаза ее влажно блеснули:

— Вы можете прикасаться ко мне где и как вам будет угодно, господин граф, — сказала она, и мягко прибавила, понимая, что потрясенный этим видением юноша не в силах пошевелиться. — С вашего позволения, я немного помогу вам, ваша милость…

Руки, быстрые и цепкие, как две змеи, обвились вокруг него, и Патрик получил первый в своей жизни очень взрослый поцелуй…

Госпожа Джоанна, собственно, и была шлюхой, но чистой и очень дорогой, и о ее заработке, как и об услугах, оказываемых ею епископу Брихина, в городе мало кто догадывался.

— Как мой племянник? Молодцом? — небрежно спросил Джон Хепберн наутро, оплачивая даме приватное обучение.

— Вы оказали мне великую честь и сделали бесценный подарок, милорд, — отвечала та с легкой улыбкой.

— А, ну и отлично, — заключил епископ-человеколюбец.

Племяннику он вновь ничего не сказал, хотя темные круги у того под глазами явно свидетельствовали о том, что обучение прошло успешно. Эта связь продолжалась у Патрика до самого его отъезда из Сент-Эндрюса, но мысли посетить бордель больше не возникало — госпожа Джоанна была большая искусница. Но однажды, как на грех, на Святой неделе —известно ведь, что молодость в этом деле не соблюдает постов — Патрик воспользовался данным ему правом спросить «о чем угодно», и что угодно, конечно же, касалось познания от древа добра и зла.

Джон Брихин привычно писал, не обратив на вошедшего особого внимания, не без иронии извещая мать об успехах юного графа, пока предмет его описания некоторое время слонялся от стены к столу, не умея подобрать слов.

— Что? — спросил наконец дядя, не поднимая головы. И, почуяв смущение, кивнул, побуждая говорить.

— Поза сзади для мужчины запретна? — спросил Патрик прямо, глядя в окно, под которым на подъездном мосту закипала свара меж стражников.

Железный Джон, отложив перо, с иронией взглянул на племянника:

— Ты спрашиваешь меня как священника или…? Десять дней покаяния и поста — по пенетенциарию Бурхарда из Вормса, если не ошибаюсь — за грех Онана, за прелюбодеяние для неженатого мужчины, и если женатый познал свою жену беременной, в период лунных недомоганий или же по-собачьи, в позе, противной природе… назначено равно для всех.

Изрядное неудовольствие отразилось на лице Патрика, и он нахмурился, а Джон в ответ только улыбнулся. Получалось, что госпожа Джоанна своими шалостями нарочно вгоняла в грех? Да еще и на Святой неделе…

— Почему так, ваше преподобие?

— Потому что Господом назначено мужчине быть сверху, сохраняя тем самым природное превосходство господина, и лежать на жене своей лицом к лицу, и зреть, совокупляясь, лик Божьего творения, а не зад его. Или прочие срамные части тела. Хотя лично я, — прибавил Джон Хепберн, и глаза его блеснули, — нахожу их очень красивыми.

Выражение лица епископа было при том возмутительнейше серьезным.

Патрик глядел на дядюшку в оторопении — хотя пора бы привыкнуть! — но и в восхищении тоже. А Брихин завершил свою мысль:

— Лично я не считаю, что небо упадет на землю, ангелы возрыдают, а баба наденет штаны или возьмет в руки меч только потому, что ты зашел к ней с тыла. Пожалуй, и хватит о личных предпочтениях. Если остались еще вопросы, задавай-ка мне их по-французски, твой наставник из Сент-Леонардса бранил твою французскую речь…

Еще три четверти часа провели они за обсуждением тем, не вполне пристойных для духовного лица, но весьма привлекательных для пылкого юноши.