Ноябрьские ранние утра в Сент-Эндрюсе полны тусклым серебром дорассветного времени. Изморозь ложится на старые камни, а люди и кони — все подобны драконам, ибо выдыхают клубы пара. Брихин сам пришел в Восточную башню проследить, как одевают графа, и протянул МакГиллану кожаную безрукавку со вшитыми стальными пластинами:

— А это вот — поверх сорочки, под низ дублета.

— Зачем, ваше преподобие? — спросил племянник.

— Делайте, что вам говорят. Я бы и в бургонет обрядил вас, граф, вместо боннета, да жаль, это не к месту на празднике. Придется рискнуть вашей белокурой головой.

А после того, как была надета и безрукавка, и дублет, и колет, и плащ застегнут тяжелой дедовской брошью, Брихин подошел к Патрику и, минуя руки слуги, сам набросил ему на плечи нечто, блеснувшее в бледном утреннем свете старинным золотом.

— А это — поверх всего, чтоб было видно издалека.

— Вы нарочно делаете из меня мишень? — удивился граф.

Не заметить, правда же, было невозможно — тяжелая и широкая золотая цепь, плоскозвенная, почти ожерелье, с крупной бляхой-эмблемой в центре — голова бешеной лошади. Алмазы и рубины по звеньям и из глаз коня сверкали почти варварски в своем великолепии.

— Вообще-то, это ваша фамильная драгоценность, граф, ваш дед получил ее из рук Джеймса Четвертого вместе с графством. И я делаю из вас не мишень, но фетиш… потом объясню это слово.

Не сказал Брихин еще, что вещь эта, символ неодолимой графской власти Босуэллов, была тем, о чем он в далеком детстве мечтал воистину больше жизни. И даже теперь он безотчетно чуть помедлил, пропуская меж пальцев текучее старое золото, возлагая драгоценность на плечи племяннику. Минуту Джон рассматривал мальчика в совершенно несвойственном Патрику парадном обличье и не находил ни одной черты, могущей напомнить покойного брата. Потом еле слышно вздохнул, приготовляясь к противоборству.

— Идемте, граф, вам пора показаться людям… — дядя опять перешел на ты, и только по этому Патрик догадался, что железный Джон нервничает. — Тебе ничего не нужно будет говорить, говорить буду я, твое дело произвести впечатление.

— Они пришли?

— Нет, они стоят в черте города, думаю, мы найдем их поблизости от собора, — Брихин повел племянника вниз, в приоровы конюшни, но уверенно миновал стойло Каурого, и остановился там, где Патрик менее всего мог ожидать. Кликнул Однорукого Тома:

— Чей это конь?

— Покойного приора, ваше преподобие.

— Что ж, подойдет, — кивнул Брихин. — Не застоялся, вы прогуливаете его? Ну-ка, седлайте его для графа Босуэлла!

Глаза Патрика округлились. Старый Джон справлялся с этим белым чудовищем не без труда, но то было для старого приора делом принципа, а Патрика прозрачные, в красную сеточку сосудов глаза огромного коня всякий раз приводили в трепет, который мальчишка менее гордый честно назвал бы страхом. Кроме того, известно было, что жеребец дважды пытался оттяпать конюхам руки за невежливое обращение, а один раз ему даже удалось. А тут этот его новоиспеченный дядя собирается посадить Патрика на Раннего Снега верхом! Патрик сглотнул слюну и приготовился к битве. Ему и в голову не могло прийти, что безопасность коня для графа на данный момент была для Джона делом второй степени, потому что, если Белая лошадь Хепбернов сбросит наследника, то им всем так и так не выжить. И поэтому-то юный граф Босулл не мог, не имел права впервые появиться перед Хепбернами на коне какой-либо другой масти, будь их хоть тысячи, разномастных, в конюшнях покойного приора.

Не сказал Джон Хепберн племяннику и того, что бинстонские уже безо всякого стеснения орали: «сын шлюхи!».

Не то, чтобы они с конем договорились, но Ранний Снег терпел седока и даже не пытался ни сбросить его, ни укусить, за что Патрик был ему несказанно признателен. На пересечении Северной и Южной улиц, на площади близ собора, дядя и племянник и впрямь нашли, что искали. Свора чужих волынок рвала уши, будто стая фальшивящих банши.

— Экая тварь этот Морэй! — процедил Брихин сквозь зубы. — Это же «Бег белой лошади»!

— Что? — не понял Патрик.

— Как что⁈ Это твой пиброх, черти б его взяли совсем, жирного мерзавца…

Площадь была запружена народом — не продохнуть. Студенты и горожане собрались посмотреть на единоборство епископов. Над площадью реяли штандарты бинстонских, украшенные пятиконечной звездой. Но младший викарий собора в память старого Джона отказался открыть двери Морэю и допустить того в часовню Регулуса, чтобы в шествии вынести мощи святого — все дожидались приора.

Джон Хепберн, не меняясь в лице, резал своим конем толпу, как нож — мягкое масло, Патрик и свита следовали за ним. По мере приближения замковых Хепбернов к Бинстонам, городской народ начал рассеиваться, и к центру площади они уже оказались только своей фамилией, Хепберны против Хепбернов.

— Доброго утра, кузен Морэй! — прозвучал над головами бойцов холодный голос железного Джона. — Благоволите освободить дорогу!

— И вам того же, кузен Брихин, — отвечал Морэй, осклабясь. — Но что за срочность?

Они представляли собой разительный контраст — Джон Брихин, в простой полотняной черной сутане, под которой, Патрик догадывался, тоже прячется кожаная со сталью безрукавка рейдера, из всех украшений — только нагрудный крест, был видом суров, как первые рыцари христианства, давшие обет бедности и послушания. Тонзуру на рыжеватых волосах прикрывала маленькая круглая шапочка, чресла опоясаны алым епископским поясом, отчего Брихин казался разрезанным надвое — кентавр, кондотьер, завоеватель.