Неизвестно, о чем в самом деле размышлял Джон Брихин, рассматривая племянника за совместным обедом, ибо он никого о том не осведомил, однако выводы из увиденного епископ сделал и немедленно приступил к действию. В первый же день в замке он отправился на покой не прежде, чем посетил комнаты графа в Восточной башне, и там личные комнаты наследника семьи подверглись инспекции самой тщательной. Сундуки с платьем и бельем, постель, туалетные принадлежности — везде сунул нос неугомонный епископ. То, что он увидел, вдохновило его не слишком.

— Йан! — дружелюбно, но крайне холодно произнес он по итогу визита. — Где сажа восковой свечи? Где зола розмарина и лоскуты для чистки зубов? Получишь плетей, если не обнаружу вот тут, на столе, к вечерней мессе.

— Благодарение Богу, что вы приехали, ваше преподобие! — с чувством отвечал горец, невзирая на угрозу.

Брихин кинул на него краткий понимающий взгляд:

— Если жеребенок не норовистый, то это не Хепберн. Трижды в день, после каждой еды. И воду с гвоздикой для полоскания рта. Голову вычесывать дважды в день частой стороной гребня. Надеюсь, он хотя бы моется регулярно.

— Растираю сухим льном вечером, это уж как водится, и мыться его милость граф обычно не возражают.

— Ну, — хмыкнул железный Джон, — посмотрим, на что он отважится возразить. Тащи бадью, грей воду, купай паршивца.

Граф был отловлен во дворе на конюшне, предъявлен дяде, который осмотрел его без особого удовольствия и велел сей же час вымыться целиком, включая патлы, и переменить платье. Свежая льняная сорочка, чулки, штаны, простыни для обтирания уже были предусмотрительно вывешены МакГилланом на каминную решетку для согревания.

— Мытье головы ведет к простуде, — простодушно возразил граф.

— Если делать это холодной водой, а потом разгуливать на вольном воздухе, то да. Вылезли из бадьи — пойдите сушиться к камину, вот и все дела. Вы похожи на скотника… или на горца с Островов. Запомните, мой милый, безупречный внешний вид служит не щегольству, а отражению в вас лика Божия — и тем самым совершенства мироустройства. Лорд не может выглядеть и смердеть, как скотник.

— А как горец? — не утерпел Патрик.

— Это уж спросите у Хантли. От лорда ни в каком случае не может пахнуть так, как пахнет от простолюдина. Я пришлю аптекаря, выберите запах себе по душе, хотя лично я остановился бы на аромате какой-нибудь горькой травы. Должно же быть хоть что-то горькое в вашей персоне при подобной сладости облика…

— Вы говорите, словно придворный щеголь, а не священник.

— Я говорю, как лекарь. Запахи мужчине нужны не только для того, чтобы услаждать обоняние женщин, но и для того, чтобы прояснять и укреплять ум его самого. У нас в носу, вот тут, — Брихин постучал по переносице, — есть маленькие наросты, по форме похожие на фасолину, которые передают эфирные масла напрямую в мозг, насыщая его соответственными качествами… Гребень самшитового дерева, частый, дважды в день, если не желаете завшиветь. В противном случае прощайтесь с кудрями, обрею налысо, как прокаженного.

Выражение лица Патрика Хепберна сей момент сказало дяде достаточно.

Епископ коротко улыбнулся:

— И не слышу слов благодарности за сердечную заботу о вас, граф!

Патрик молчал. Крепкое гэльское ругательство, подцепленное от Хантли, вертелось на языке, однако чуял хребтом — случай не тот, чтоб опробовать. Но Брихин читал его молчание так, словно оно все-таки было выражено теми самыми словами, и отвечал соответственно:

— Нам предстоит долгий путь вдвоем, граф, так не делайте его неприятным… для вас самого. Почтение. Это первая доблесть юного возраста. Прежде, чем иметь привилегии власти над кем-либо, научитесь склонять голову перед необходимостью… в моем лице, как орудия Божьего промысла. Я проходил эту науку дважды, в семье и в монастыре, и знаю, о чем говорю. Почтение к старшим вбивалось в меня так, как вам и не снилось… Вам, граф, повезло — не перед кем сгибаться, нет ни отца, ни братьев.

— В этом моей вины нет, — отозвался Патрик. — Братья мне, ей-богу, не помешали бы. И я хотел бы, чтобы у меня был отец.

Брихин бросил долгий взгляд на племянника:

— Я бы тоже этого хотел.

И прибавил, чтоб облегчить вес того, как это прозвучало:

— Мне бы не пришлось тогда напоминать азы приличного поведения вашей милости — навыки, которые имеет каждый сопляк.

Джон Хепберн был не столько железный, сколько, во всех смыслах, стальной — ни нервы, ни мускулы, ни тонкие нити души разорвать в нем не представлялось возможным. Именно то, что надо было двенадцатилетнему графу — уже не ребенку, еще не юноше, умному, дерзкому, не знающему ни страха, ни почтения ни к чему, кроме Господа, проявлявшему первые всплески алчной жажды жить, изменчивости натуры, злой памяти и ехидного нрава. Словом, это был юный, но уже полностью сформировавшийся Хепберн, который еще не знал своей силы, и которому только требовалась благодатная почва, чтобы нагулять мяса и заматереть. А еще — наставник в деле интриги, обольщения и убийства.

Так они и нашли друг друга, дядя и племянник. Но племяннику, чтобы понять это, потребовалось время.