Шотландия, Эдинбург, лето 1539

— Признаться, Клидсдейл обмолвился мне о чем-то таком… давно, как раз после того, как вас оправдали второй раз, — медленно говорил Финнарт, глядя поверх головы собеседника, — да я ему не слишком поверил. Такая милость короля, хотя и повторный оммаж, но возврат всего достояния, титул лорда-адмирала… С тех пор у вас не было никакой причины для измены.

Вот, это слово произнесено между ними, и ни в одном не вызвало ни возмущения, ни душевного колебания.

— Я слишком опасен для него, и он это знает, — отвечал человек, укрывшийся от жаркого пламени камина в глубине высокого кресла, уютно выложенного вышитыми подушками. — И слишком богат — этих двух причин нашему общему кузену будет достаточно, чтобы уничтожить меня в любой момент. А я совершенно не намерен дожидаться, когда именно это случится. Хотя какой-то срок выждать все-таки придется.

— А что вы хотите для себя? Чтобы понимать, чем потом придется расплачиваться…

— Расплачиваться, сэр Джеймс, нам придется головой или бессмертной душой — на том или на этом свете, как выйдет, — улыбнулся Патрик Хепберн, граф Босуэлл. — Это личная месть, поэтому я почти бескорыстен. Я даже согласен отдать вам в полную волю регентство, но отдайте и вы мне моё — я хочу всю границу целиком. Все три Марки и лейтенантство короны на всем протяжении от Бервика до Галлоуэя.

— И это вы называете бескорыстием, дорогой мой? — коротко улыбнулся Джеймс Гамильтон. — Хоумы и Максвеллы сожрут вас живьем.

Они говорили так, словно вопрос был решен.

— Пусть попытаются, — кивнул Белокурый. — Вы согласны?

— А что будет, если младенец умрет?

Босуэлл пожал плечами:

— Ровно то же, как если бы он вообще не рождался. Наследник престола — ваш брат, граф Арран…

Финнарт кивнул.

— Хотя… — немного помедлив, произнес Белокурый, и пленительная, ядовитая усмешка показалась на миг на его губах, — видит Бог, из вас, Финнарт, получился бы король куда лучший!

Горячий ток крови ударил в виски Джеймсу Гамильтону при этих словах и бледное, с признаками тайного недуга лицо его слегка порозовело. Прошло томительно долгое мгновение в молчании, но затем он выдохнул, покачал головой:

— Нет-нет, — засмеялся Арранский бастард, — с кем угодно, Босуэлл, эти ваши шуточки, но не со мной! Я не верю им, потому что знаю вас уже десять лет… но предложение любопытное, что и говорить. А что будет, если родится девчонка?

— Подождем мальчишку, — отвечал граф, — или нет… там видно будет. Пока что мне нужно ваше согласие.

— Что ж… если я ввяжусь в это дело, то только ради семьи, ради Гамильтонов. И горе вам, Босуэлл, если в итоге вы попытаетесь обойти меня, как это уже сделал однажды Арчибальд Дуглас.

Угроза Финнарта, произнесенная тихим голосом за бокалом пряного вина, была пострашней иных боевых кличей — потому хотя бы, что и звучала не угрозой, но предупреждением.

— Я и не смог бы, — честно отвечал граф. — Для меня это также будет семейным делом, моя сестра замужем за Гамильтоном, милорд. Кроме того…

— Кроме того, — так же негромко перебил Финнарт, не глядя ему в глаза, — вы, друг мой, в отличие от моего брата Аррана, не можете претендовать на престол — и только в этом причина вашего бескорыстия и соглашения со мной, не так ли?

— Конечно, — произнес через паузу Босуэлл. — Я, смею надеяться, здраво сужу о вещах и не беру то, чего не могу присвоить… оставьте трон тому, кто для него рожден — по прихоти случая или по вашей доброй воле, Финнарт. Но отдайте мне моё!

— Как же вы намереваетесь осуществить все это?

Однако от прямого ответа Босуэлл уклонился:

— Мне нужно было ваше согласие — считать ли, что я его получил? Мы дождемся родов королевы, я соберу свои силы, и вы оцените ваше желаемое участие…

— А что, — Финнарт поднял голову, и в долгом темном взоре его читалась насмешка и то самое, внутренне тлеющее пламя, которое позволяло ему разить без промаха, в бою и в жизни, — если теперь, после нашей беседы, вы отправитесь прямиком к моему кузену-королю, который, мы оба знаем, так и не простил мне смерти чванливого болвана Леннокса?

— Или вы, — без улыбки кивнул Босуэлл. — Вы же поняли, милорд, что именно было в том письме в Фолкленде, не так ли? Как если бы прочли его сами…

Финнарт промолчал, но не отвел взгляда.

— Я — Хепберн, — произнес Белокурый, — я умею долго помнить и долго копить. И никакой титул не оплатит унижения, которым Джеймс Стюарт в итоге почтил мою безупречную верность. Когда я убью его — вот тогда мы разочтемся сполна… А вам, милорд, или вашему брату, я предлагаю корону, что может служить большим доказательством моей искренности?

— Или двуличия, — прибавил Финнарт.

— Или двуличия, — улыбнулся, повторив за ним, любимый кузен короля. — Но это уж вам решать! Мое почтение…

Длинный плащ с кровавым подбоем, с парой вышитых львов на синем шелке, с алой розой на плече, подобранный с кресла уходящим Босуэллом, выволокся следом за ним с угрожающим шуршанием, словно драконий хвост. И дверь затворилась бесшумно.

Гадина, подумал Финнарт, закрывая глаза, поморщась от накатившего приступа пульсирующей боли за грудиной, красивая, опасная тварь. Надо же, а какой искренний, милый был мальчишка!

Шотландия, Файф, Сент-Эндрюс, лето 1539

После показательной игры в хендба колебаниям Босуэлла пришел конец. Он ждал родов королевы с нетерпением едва ли не большим, чем супруг, потому что тогда определится судьба короля и его собственная, наконец-то обретшая точный замысел. Джеймс Стюарт и Патрик Хепберн — они оба лгали теперь друг другу, и знали это, и как один выказывал прежнюю любовь, так другой приносил к его ногам прежнюю верность, но нутро обоим, как орел — Прометееву печень, терзала та неодолимая ненависть, которая три поколения назад уже завершилась убийством. Оба знали, что теперь пощады не будет. Босуэлл прибыл в Сент-Эндрюс к родам королевы, еще успев застать Ее величество до удаления в родильные покои, и то выражение, с которым остановись суженные, змеиные глаза Патрика Хепберна на округлившемся чреве государыни, заметно не понравилось королю. Они подумали разное — король прочел здесь несомненное признание вины, королева отчего-то ощутила волнение, хотя красавец Босуэлл не был причастен к ее положению никоим образом… но вскоре труды и тягости родов заставили ее забыть это мимолетное ощущение. И Босуэлл, любимый кузен короля, был из первых, выехавших навстречу Джеймсу Стюарту, возвращающемуся в Сент-Эндрюс с севера, принесших поздравления по случаю рождения герцога Ротсей…

Он не имел возможности и приблизиться к ложу королевы, чтобы в самом деле сделать ей ребенка, он сознавал, что даже легкое сомнение короля в отцовстве уже ставит его на полшага к плахе ближе, но не мог не испытывать изысканного наслаждения, наблюдая тревогу и подозрения Джеймса Стюарта, и те взгляды, которые король бросал на него, Белокурого, на принца в крестильной купели, на жену.

Говорят, Джеймс едва выждал срок церковного очищения, чтобы вновь наполнить ей чрево.

Гамильтон Финнарт был умен и опытен, и он не поверил. Да и трудно было поверить в столь грубую ненависть в столь изящном обличье, в столь малую причину для заговора, как только ненависть к королю — тогда причины для личной ненависти имелись слишком у многих. Рождение принца ненадолго связало короля и королеву самыми теплыми чувствами, однако во всем прочем Джеймс Стюарт оставался тем, кем прежде и был: мрачным, мстительным меланхоликом. Припадки его страхов не уменьшились, и королева нервно запрашивала у своей матери французских лекарей, сведущих в исцелении темной ночи души. Короляокружали теперь люди все более низкой крови, и даже Хантли жаловался на перемены настроения монарха, при которых он делался опасен для своих ближних. Даже Хантли покорно испросил позволения и убыл проверять свои вискикурни и конюшни, чтобы не попасть под горячую руку. Последние, кто оставался еще при Джеймсе, были кузены Гамильтоны — отчасти и потому, полагал Финнарт, что короля никогда не стоит выпускать из виду. Брат его, граф Арран, крестный отец принца, в тоске умчался в Блекнесс-Касл, пытаясь осмыслить и принять то, что от престола его теперь отделяет еще одна жизнь — жизнь младенца, а невозмутимый Финнарт проводил дни с королем — безупречный, ироничный, но уже обреченный недугу. Если Арранский бастард лелеял какие-то планы по смене династии, Белокурому о том известно не было.

Босуэлл имел с Джеймсом несколько бесед, полных сердечности, из тех разговоров, где собеседники тщатся перещеголять друг друга в искренности. Кузены были знакомы не первый год, и им это отлично удавалось. Над головой Белокурого медленно сгущались тучи, хотя бы потому, что королю вздумалось провести ревизию по Адмиралтейству, затем выслать своего представителя на суды шерифа в Бервикшире… дядя Ролландстон был этим немало и неприятно озадачен. Босуэлл чувствовал себя так, словно ощутил руку воришки у себя за пазухой — не убийцы, но того, кто покамест шарит, выискивая, куда нанести смертельный удар. Но и Джеймс был уже не тот пылкий юноша, который в порыве гнева мог вздернуть Черного Джона Гилноки просто за неудачно подобранное налетчиком слово или бросить любимого кузена в тюрьму по несуществующему поводу — Джеймс бил теперь куда верней, нарезая вокруг Босуэлла сужающиеся кольца, перекрывая тому доступ к деньгам и власти, внешне пребывая в полном благодушии к Патрику Хепберну.

Герцог Ротсей был оставлен со своим маленьким двором в Сент-Эндрюсе, большой двор короля двинулся в Стерлинг, и при этом переезде Его величество тепло попрощался с кузеном Патриком.

— Тебе лучше на некоторое время покинуть двор, Хепберн, — король глядел в окно спальни, барабанил пальцами по стеклу, затем кликнул Оливера Питкерна и велел нести платье, продолжая, между тем, объяснять Босуэллу. — Придется попенять тебе, дорогой мой… за дерзость и грубость. Сомервилл, а он тебе родня, и тот точит на тебя зубы… за что? Кой-черт вы не можете поделить мое расположение? А ведь я должен делать вид, что покровительствую всем… И, поверь, мне вовсе не улыбается расставаться с тобой, но Флеминг тебя терпеть не может.

— Так это не первый год, и наша общая сестра, сир — тому причина, — улыбнулся граф.

— Соглашусь, — король с усмешкой кивнул в ответ, — но я не могу отправить восвояси леди Дженет, королева отчего-то к ней привязалась, для меня это загадка… поэтому отправляю домой тебя — пока поутихнут сплетники и клеветники.

Он отчего-то не желал объявить высылку и изгнание сразу, отделываясь от Босуэлла милыми речами и временным отдалением. В памяти короля крепко сохранялось лицо Белокурого, когда тот вышел на поле в хендба… лицо, полное такой непреклонной воли, такой открытой ярости, что Джеймсу никак не хотелось увидеть его еще раз, воочию и прямо теперь — или во главе вооруженного отряда рейдеров на улицах Эдинбурга. Король впервые не желал дразнить Босуэлла, и для Джеймса это был самый верный признак того, что от кузена пора избавиться. Нет, пусть уж удар настигнет Белокурого в спину и в отдалении.

— Но я скоро призову тебя, будь уверен…

Для настоящего дела, для чести, для милости — давнишним эхом отдалось в голове Белокурого, но король удержался от повторения пройденного, хотя во взгляде его и мелькнуло нечто, отдаленно напоминающее иронию:

— Придешь?

— Приду, — спокойно подтвердил граф. — Я всегда прихожу на встречу.

Он так и произнес это, как в древнем девизе рода, на приграничном арго — keep tryst.

— Ну, конечно, — усмехнулся король, — кто еще так соответствует эмблеме своей семьи, как ты, Хепберн — всегда в седле, всегда приходишь на встречу…

Конечно же, он придет, но придет во главе английских войск, если понадобится, пообещав Тюдору установить в Шотландии любую угодную тому власть, использовав сассенахов по своему усмотрению — чтобы смять швейцарских наемников короля и тех недоумков в Лоуленде, кому вздумается поддержать Джеймса Стюарта… не зря же в этот год он вел постоянную переписку с Эдвардом Сеймуром через Греев.

— И твоя помощь мне будет очень кстати не позже осени, — Джеймс вдруг глянул на него пронзительно и остро. — Ты же знаешь, как мало вокруг меня людей, кому я могу доверять… и даже близких людей. А теперь, когда у меня есть сын, когда королева, даст Бог, подарит мне и следующего, опасность только возросла… многократно. И они, — голос короля теперь звучал подсевшим и надтреснутым, — они готовы к самому черному злодеянию, поверь мне.

Он рассказывал Белокурому, в невозмутимом лице которого сейчас читалось только безграничное внимание, его собственные речи.

— Кое-кто из твоих старых знакомых, мой Дивный граф, кто недоволен рождением моего сына, так как теперь уже две жизни отделяет его от самого желанного, от престола… — и Джеймс усмехнулся, и темная ночь души отчетливо глянула на Босуэлла из блеклых глаз короля. — Он сам возвел себе обличение в Стерлинге… и в Фолкленде. Он имел дерзость вырезать свой портрет на капители колонны вровень с моим! Понимаешь, куда он метит, этот ублюдок⁈

Он пришел через задние дворы, зная Сент-Эндрюс, как свои пять пальцев — память детства не подвела и в малом; спешился в палисаднике, за домом, оставив на страже Хэма МакГиллана и Тома Тетиву, по мере возможности бесшумно пробираясь через сад, так осторожно, как не всегда шел, подкрадываясь, в налете, затем приналег на дверь черного хода — к удивлению, она подалась, стал подниматься на видимый с улицы огонек в верхних покоях… где долгая черная тень металась по потолку комнаты — Джеймс Гамильтон Финнарт, нахмурясь, сгребая со стола бумаги, самолично растапливал камин и, не удивясь, поднял взгляд на ночного гостя:

— Чему обязан?

В доме стояла тишина, слуг — и тех было не слышно, городской дом Финнарта словно вымер. Или замер в ожидании штурма.

— Бросайте все, вам еще хватит времени добраться в Крейгнитен, если поторопитесь…

— А вас, Босуэлл, король послал известить меня об этом? — огрызнулся Финнарт, помешивая кочергой обрывки горящих чертежей.

— Он при мне высказался вполне однозначно. И дал мне отставку от двора. Я уезжаю сейчас же, составлю вам компанию, если пожелаете, сэр Джеймс.

Финнарт на коленях стоял возле огня, наблюдая, как в пасти камина исчезают его великолепные видения — дворцов и крепостей, которые уже не воплотятся никогда — и лицо его кривилось от застарелой боли, затем раздраженно потянул узкий ворот дублета от горла:

— Режет… скотина портной!.. Допустим, я проиграл, сделав ставку на родство… я опять поверил ему и потому только задержался в городе. Но вы-то? Какого дьявола вы сюда явились, Босуэлл?

— Стародавний должок, — пояснил Патрик Хепберн, — за охоту на кабана.

На миг в глазах Джеймса Гамильтона полыхнуло такое пламя, что Белокурый во всей красе увидал перед собой грозного Финнарта своей юности:

— Уносите ноги! — рявкнул тот. — Неужели не ясно, что этот стервец, наш общий кузен, полоумен ровно настолько, насколько желает казаться — и проболтался вам только затем, чтобы поймать на слове! Чтоб вы явились сюда предупредить меня, и у него нашлась бы прямая улика вашего предательства… жалею, что не принял вашего предложения, был бы хоть нескучный повод умирать!

Теперь, когда у короля есть законный наследник, сын, ценность кузенов Гамильтонов, которых Джеймс всегда недолюбливал, и графа Аррана, в частности, резко упала — король, только пожелай он того, мог бы разделаться с обоими одним махом. Именно об этом Белокурый думал, глядя, как Финнарт разбивает угли в камине, торопя бумаги прогореть быстрей. И еще — о том, что именно, кроме чертежей, сейчас пропадало в огне… С фасада дома, обращенного на улицу, раздавался конский топот и крики.

— Где ваш брат?

— Мой брат — запомните это на будущее, Босуэлл — имеет врожденный талант удирать с поля боя первым… за него можете не беспокоиться. Я отправил его в Блекнесс, там Джеймсу до него не добраться.

Когда они сговаривались переменить династию, то оба не предположили самого простого — что король нанесет удар первым. В нижнем этаже что-то грохотало, раздавались голоса кинсменов и слуг Гамильтона, лязг стали… завизжали служанки, и врезалась в резную створку входной двери первая алебарда швейцарца. Залп аркебузиров оглушительным треском внезапно разорвал ночную тишину Южной улицы и в щепы разнес многострадальную дверь, а следом внизу пошла потеха на мечах — так, значит, они все-таки ждали штурма. Сейчас, в суматохе, никому и дела нет до прочих гостей Финнарта. Босуэлл выглянул в окно, оценивая высоту, с которой предстояло отступать, потом обернулся к хозяину дома:

— А вы? Со мною два десятка ребят.

— Уходите. Отобьюсь от этих — даст Бог, успею в Крейгнитен, — хладнокровно отвечал Джеймс Гамильтон Финнарт, протягивая руку к клинку. Его бумаги, его гений уже распались в пепел в камине, и остался только воин, только палач.

Но взгляд его, которым он смотрел на дверь — и сквозь дверь — в свои покои, бесстрастно ожидая врага, не понравился Патрику совершенно… и кого-то неуловимо напомнил. И только миль через десять к югу, проветрившись в седле, он вспомнил эти глаза — точно такой взгляд он повстречал когда-то от Чокнутого Джонни Армстронга, за полчаса до смерти.