Он поместил мальчишку в Северной башне, велев кормить и избавить от издевательств, вышутил всю историю перед Болтоном и Бинстоном за ужином в холле, а после они с Хаулеттом провели тягучий осенний вечер за элем и разговором — уже наверху, в покоях лэрда.

Умолкнув на какой-то пустячной фразе, Патрик почти что в дреме глядел в огонь камина, что являлось вторым после чтения его любимым способом думать, и не заметил, что Хей смотрит тем временем на него самого.

Лорд Рональд Хаулетт Хей был довольно-таки странное существо. Полусвященник, полуубийца, человек редкого ума и глубокой, несмотря на все его причуды, души, он не имел ни одной известной Хепберну человеческой привязанности — если не брать в расчет самого Белокурого. Но и ту привязанность он выказывал ровно, как и пятнадцать лет назад — без малейшего подобострастия, без поблажек и без пощады. Невысокого роста, изящного сложения, Хей был, тем не менее, полон такой лютой и злобной силы, что выстоять против него в схватке могли немногие более тяжелые бойцы. От него шарахались мелкие птицы, его обожали хищные. За спиной у Хаулетта шептались, что он — человек-сова, чего Рональд не отрицал. Он носил самый простой — один и тот же вот уже несколько лет — коричневый джек и потертый плащ так, что его урожденное, хотя и нищее лордство неоспоримо проступало в каждом движении, в каждом жесте. Он до сей поры был все тот же Хей из Совиной лощины, и по-прежнему в любом яблочном саду ему было естественней взять свое, чем задуматься, как объяснить это право. Голова его была складом латинской схоластики, превосходного греческого, недурного французского, сардонического чувства юмора и весьма мрачной житейской мудрости. Каждой весной он возвращался в Хаулетт-холлоу к могиле матери, но часовня там по-прежнему лежала в руинах. И ни жены, ни законного ребенка, ни даже слуха о бастарде… Едва ли не кровный побратим Белокурого, любимый собеседник и заветный клинок — вот что такое был Рональд Хаулетт Хей, когда в тишине внезапно прозвучал его, обращенный к графу, вопрос:

— Давно ли Тюдор платит тебе? Должно быть, не первый год?

— Рональд… — только и сказал Белокурый.

Хаулетт, лениво вытянувший ноги к огню, в молчании смотрел на него своим излюбленным взором — золотое стекло глаз, в котором мелькали искорки смеха. Но Босуэллу было не до веселья. Внезапно он без приятности ощутил, что готов заколоть Рональда Хея на месте, если необходимо. Какая-то нить внутри, из главных, оборвалась стремительно и почти безболезненно — и быстрота, с какой пришло это решение, удивила его самого.

— С чего ты взял? — медленно спросил граф.

— Патрик, если я не прав…

— Если ты не прав, то такие шутки стоят не менее пинты крови.

— А если прав?

— Жизни, друг мой. Ну, и что ты предпочтешь?

Превосходный диалог, если учесть, что говоришь с человеком, который неоднократно спасал тебе эту самую жизнь в драке. Они не мерились с Рональдом подвигами и не считались ранениями, но оба уже несколько раз оказывали друг другу подобную услугу. Хей совершенно спокойно выдержал ответный непроницаемый взгляд своего графа. И равнодушно промолчал — угрозы Хаулетта не трогали никогда.

— Что ты знаешь? — задал Босуэлл вопрос, ибо терпение первым лопнуло у него, пренебрегая, что тем самым уже выдал себя.

Рональд заново плеснул эля себе в кружку и отвечал, как о не самом важном:

— Я знаю только то, что и остальные — ты был в длительной отлучке до того, как уехал с королем во Францию. Врали разное, но, думаю, именно в тот момент ты прибился к Тюдору. Я первый раз засомневался, когда ты отдал Дакру Роджера Грэма и его ребят — вместо того, чтоб повесить…и ведь это ты остановил Злобного Уота от того, чтобы вчистую разорить окрестности Алнуика, не так ли?

Патрик помолчал, потом подтвердил задумчиво:

— Ты умен, а и я забыл об этом, считая тебя частью себя самого…

— Об этом никогда не следует забывать, — спокойно отвечал Рональд. — Ты носишь нож под одеждой на теле, потому что ожидаешь другого ножа, но тебя не заботит, что могут подумать люди… это дурная привычка.

Белокурый смотрел долгим взглядом на своего капитана и друга и молчал. Одно из самых скверных мгновений в жизни, ей-богу. По сути, у Рональда есть его признание, но хватит и одних только подозрений. Когда Хей донесет королю, признание и подозрения окупятся сторицей. Рон имел шестую часть добычи с каждого рейда и стал на службе у него зажиточным человеком, но что значит зажиточность! Он мог бы сделаться лордом Хаулеттом не только на словах, получить позволение короля и восстановить древний род своей матери, приняв ее имя и титул…

Хаулетты из Совиной лощины могли бы вернуться к жизни через него! И вот все, это все в ближайшей, неоспоримой, соблазнительной возможности лежало на весах против одной только жизни — Патрика Хепберна, графа Босуэлла.

Белокурый молчал и чувствовал с каждым мгновеньем, как тишина между ними начинает звенеть все больше. Мараться кровью Рональда он не хотел, выпустить из Караульни и убить чужими руками ему тоже претило, оставить в живых Хея не мог, а при одной мысли о годах или даже днях в тюрьме в ожидании казни тошнотворный клубок подступал к горлу, и графа, неустрашимого графа Босуэлла начинало потряхивать от липкого нутряного страха. Рональд прав, в голенище сапога у него и сейчас был заправлен хантлейский скин-ду, а Хей не вооружен и поясным кинжалом — он снял его внизу, в зале, за ужином… Бог свидетель, Белокурый не хотел делать этого, но Хей не оставил ему выбора.

Рональд Хей тем временем, не шевелясь и не меняя позы, с глубоким сарказмом следил за цепочкой эмоций, проходящих в глазах старинного друга.

— От Эллиота уже прилетело бы, — сказал он наконец.

— Что? — граф был сбит с толку и с мысли.

— Я говорю, не нужно быть Эллиотом, чтобы не промахнуться — с такого-то расстояния. Видишь ли, я знаю, где ты носишь нож, а жжение в кончиках пальцев твоей правой ощущается прямо отсюда…

Убить человека, который спокойно этого ждет, намного трудней, чем врага в бою. И почти невозможно, если он твой близкий друг и наперсник. Внезапно Патрик уловил в лице Хаулетта слишком знакомое выражение, какое у того появлялось в драке в моменты самые безысходные — этот твиддейлский бес просто играл со смертью, наслаждаясь представлением от души, только смертью его в данную минуту был он, Патрик Хепберн.

Это образумило. Частые удары крови в висках замедляли свой ход.

— Тварь глумливая, — сказал он Рональду, — не выучил еще, что так шутить с Хепбернами не к месту? Еще минута, и МакГиллан отмывал бы твою кровь с моих сапог…

Хей только осклабился.

Босуэлл выдохнул, помотал головой, вытянул скин-ду из голенища и бросил на стол, подальше от искушения. Рональд протянул ему кружку с элем. Отпив несколько глотков, утерев рот, граф посмотрел на своего капитана уже с обычной иронией:

— Считаешь, я неправ?

Не вполне понятно было, к чему относился этот вопрос: к факту его собственной измены или к тому, что он пощадил Хея. Судя по тону, Босуэлл не искал одобрения, ему было всего лишь любопытно.

— Само собой, я считаю, что ты неправ, — кивнул Рон, но продолжил свою мысль в несколько неожиданном направлении. — Ты ждешь слишком долго. Я бы уже убил Стюарта и ушел через границу к Генриху.

Патрик пожал плечами:

— Мало убить, вопрос — для кого. Арран на троне мне понравится еще меньше, чем кузен Джейми. На кой-черт мне король в вечных нервических припадках и неспособный даже прямо взглянуть в глаза? Вот если б у Джеймса был наследник… тогда имело бы смысл убрать короля, чтоб за малолетством принца быть в силе.

— Подобно Ангусу.

— Подобно кому угодно.

— Подлинного изменника, Босуэлл, из тебя не получится. Вот ты наговорил сейчас на повешение, оскопление, потрошение и четвертование последовательно. Удивительно, как это Брихин взрастил тебя таким доверчивым.

— Во-первых, ты никуда не понесешь это, Рон, — теперь Патрик говорил уже с полной уверенностью. — Дальше порога этой комнаты, во всяком случае, унести не удастся. Во-вторых, чтобы обвинить и казнить меня, меня нужно взять, а я не намерен покидать Долину. Ну, а здесь-то я сам себе король и слуга.

— Придется — и покинешь. Слишком много колокольчиков у тебя на шее, как у призового бычка — и шериф, и лорд-адмирал, и констебль. Потянут за какой-нибудь язычок, и пиши пропало.

— Забавно, но Брихин мне то же сказал еще пять лет назад — либо плаха в столице, либо убьют в Лиддесдейле…

— Я — не Брихин, лишен его изворотливости и предвидения, и скажу тебе просто — в Лиддесдейле тебя не убьют. А что, — глаза Хаулетта блеснули, — ты и впрямь не выпустил бы меня из Караульни, а, Патрик?

— Ну, — на лице Белокурого мелькнуло выражение не самое приятное, глаза его потемнели до грозового оттенка, — прости, Рон, но если бы дело дошло до этого… третий раз в тюрьму я не пойду, чего бы мне это не стоило. Выпустил бы, — сознался он неохотно, — но сразу стало б понятно, откуда донос. Далеко не ушел бы…

Рональд расхохотался:

— То есть, ты все-таки веришь мне! Ты поверил мне, как мальчишка, Босуэлл, а это вторая опасная привычка — верить людям.

— Знаю, — отвечал тот. — Но если ты не вполне забыл курс античной истории — предают всех, кого позже, кого раньше… я подумал было, что и тебя можно купить. На остаток земель Совиной лощины, к примеру, за верный донос король бы не поскупился.

— Ну, наверное. Хотя… стал бы король огорчать отъемом владений своего любимчика Гордона Хантли, чтоб возвеличить какого-то Хаулетта Хея?

— Чтоб уничтожить какого-то Босуэлла? Стал бы. Смолоду-то был не подарок, а теперь он очень крепко берет за горло тех, кто набирает вес больше положенного, и до кости потом обжирает. Аргайл, Скипнесс, Атолл, Гленкэрн… да хоть бы и те же Дугласы! И в каждом, в каждом ищет приспешника Ангуса, чтоб верней уничтожить.

— И поднимает себе в ближние из низкородных. Да, я слыхал. Что до Совиной лощины, так она стояла тридцать лет без меня, простоит и еще, сколько я пожелаю. Возможно, то, что король не сделает для меня сейчас, когда-нибудь сможешь сделать ты.

— Милорд Хаулетт!

— Милорд Босуэлл, — стук бокалов поставил точку в том разговоре.