Но пока жених сговаривался с Франциском о приданом и вдовьей доле Мадлен, обо всех тех практических сторонах дела, без коих брачевание попросту невозможно, Джеймс Стюарт по-прежнему вращался в том же темном и тесном мирке постельных интриг и сплетен, среди тех же имен и тел. Босуэлла он и впрямь вновь приблизил — не прошло и недели — а там на придворном празднестве в садах Шенонсо привела судьба опять столкнуться с графиней де Трай, которая временно возлюбила добродетель и держалась подальше от шотландского короля и его кузена, восполняя телесный голод общением исключительно с государем своей страны. Окруженная подругами и поклонниками, мадам де Трай, перешучиваясь и злословя, поздним вечером прогуливалась по аллеям, ловко и незаметно принимая записочки воздыхателей, марая подол платья влажной травой, когда в сумраке перед ней возникли сразу оба ее бывших любовника — и небольшая свита приближенных Стюарта. При виде горских цветных тартанов сердце пылкой графини чуть защемило, и, стараясь не глядеть на лорда-адмирала, она исполнила для Джеймса почтительный, церемонный реверанс.

Элеонора была сейчас так хороша собой и свежа, что заскучавший по ней и почти простивший ее король жалел сейчас только об одном: что не может вернуть ее к себе в постель, не став смешным в глазах старинного соратника и соперника. Джеймс взял женщину за подбородок, спросил с ехидцей:

— Ну, милочка моя, теперь, когда вы отведали Стюарта и пол-Стюарта, — он косо взглянул на Босуэлла, — расскажите нам, кто вам угодил больше? Этот вопрос давно волнует моих придворных дам, а нам с графом ранее как-то не приходилось засевать одно и то же поле в очередь…

Вопрос был в точку. Скажет правду — оскорбит монарха, солжет — унизит сердечного друга. Но если Джеймс желал смутить прекрасную графиню, вызвав на вольный разговор при публике, то жестоко ошибся. Ресницы мадам де Трай вспорхнули и медленно опустились, темный взгляд опалил шотландского короля, затем она скромно потупила взор. И молвила:

— Право, не могу ответить вам, Ваше величество… не имела счастья попробовать вас и графа Босуэлла в одновременном заезде, чтобы сравнить наверняка. Но если дадите мне такую возможность… обещаю вам не утаить ничего.

Смела! Кузены переглянулись.

— А что мы станем делать, если на сей раз внезапно войдет король Франциск? — осведомился Хепберн с улыбкой.

— Пригласим присоединиться, — в тон ему отвечала Элеонора, блеснув дерзкими глазами, — или вы сомневаетесь, лорд-адмирал, что я сумею порадовать троих?

— О, мадам! — воскликнул глубоко шокированный Джеймс Стюарт.

О графине де Трай сплетничали еще года два, пока один из любовников, новый испанский посол, не наградил ее сифилисом. К тысяча пятьсот сороковому году, когда граф Босуэлл снова оказался в Париже, прекрасной Элеоноры уже не было в живых.

В Лувре праздновали помолвку старшей дочери короля. Жених, в благостном настроении и в компании бедового кузена, глядел, как Мадлен танцует уже для него одного, легкая, точно фейри, светящаяся изнутри своей надеждой на счастье.

— Вон посмотри, — тронул вдруг Джеймс Хепберна за плечо, указал одними глазами. — Видишь? На ней меня хотели женить вначале, и женился бы, если бы судьба не припасла мне мою малышку Мадлен…

Широко расставленные раскосые глаза лотарингской принцессы, чуть вздернутый нос, тяжеловатая челюсть Бурбонов. Стоя под руку с мужем, она болтала и смеялась с дочерьми короля Франциска. Локон, упавший из-под чепца, отливал медью, гордый поворот шеи, пышная грудь, стать настоящей государыни — такой не всякий мужчина вровень, Луи де Лонгвиль был не выше своей герцогини.

— Видишь, да? Едва ведь не объездил эту лошадку. Но разве она идет хоть в какое-то сравнение с моей Мад?

— Ну, — протянул Патрик задумчиво, — возможно, вы и просчитались, дорогой кузен Джейми. Говорят, она уже родила мужу наследника — этот парень мог быть нашим принцем.

— Да она в подметки не годится Мадлен! — возмутился король.

— Наша будущая королева прекрасна, как Дева Мария до Благовещения, — согласился Босуэлл, — но, мой король, она… как свеча на ветру. Ее красота ошеломляет и пугает своей хрупкостью, а нам, если вас интересует мнение баронов, поскорей бы получить законного мальчишку в детскую во дворце. А вот ваша бывшая невеста, сир — святая совсем иного рода… такую всадницу я бы принял на себя с особым удовольствием.

— Под такой жеребчик устанет первым, — поддел его король.

— Хотите биться об заклад, государь? — парировал Белокурый.

— Это уж как угодно, кузен Патрик, но имей ввиду, если после Лонгвиль потребует у Франциска укоротить твое прославленное орудие, мне трудно будет не прислушаться к просьбе тестя.

— Тогда милуйтесь с ней сами, — возразил Босуэлл, — я не могу рисковать будущим семьи Хепберн.

— Ну-ну, дружок, не трусь. Просто проделай это так, чтобы я ничего не знал… но мог посмотреть. И ты получишь всю защиту от гнева возмущенного супруга, на какую я только способен.

Кому-кому, а Босуэллу способности короля к защите своих подданных были известны лучше многих.

— Вот тут я вынужден отказать вам, дражайший кузен Джейми. Когда я обладаю женщиной, третьего не бывает.

— Так уж и не бывает? А шлюхи Грассмаркета? — припомнил ему король совместные проказы юности. — А… графиня де Трай?

— Так то шлюхи, — возразил Босуэлл, обходя вопрос об Элеоноре. — А эта — герцогиня. Но хороша, черт возьми совсем ее супружескую добродетель…

— Слишком длинна, — возразил Джеймс. — Хотя сложена недурно. Но высокой даме не хватает женственности в полном смысле, когда ты глядишь на нее вровень — куда же это годится.

Босуэлл пожал плечами, пристально изучая предмет их прений:

— Не скажу за всех, но, по моему опыту, рослые, сильные бабы в любви горячи, как черти, успевай только поддавать. Мне эта ваша герцогиня впору — ростом не достанет и до плеча, так что нет опаски, что придется глядеть на нее снизу вверх. Статная и крепкая, люблю таких — кобылок, которых, погоняя, щадить не приходится. А то местные неженки вечно вскрикивают «полегче», когда не вдруг остановишься. Тем паче, лежа… уж кому какое дело, насколько длинны ее ноги, сир, когда они обовьются вокруг меня? Все равно ведь самое сладкое — между…

— И не мечтай, — расхохотался король, — она замужем два года и, как говорят, счастливо.

— Нет такой счастливой жены, которой не мешало бы стать еще счастливее, — ухмыльнулся Патрик. И процедил по-гэльски: — Я еще задеру ей подол.

— Жаль, что мне не позволено на это взглянуть, — медоточиво молвил Джеймс Стюарт. — Зрелище будет занятное… почти завидую тебе.

Босуэлл промолчал в ответ и только улыбнулся — так несомненно и пленяюще — взглянувшей на него молодой герцогине де Лонгвиль, что гордячка залилась краской по край корсажа. Эта усмешка впоследствии будет стоить ему более двух лет изгнания, лишения земель, титулов, должностей, денег и власти.

— Кто это там, дорогая, в свите шотландского короля, твоего жениха? Светловолосый, с таким надменным лицом? Очень неприятный кавалер…

— Это? Разве же неприятный? По-моему, он красивый. Граф Босуэлл, лорд-адмирал, единокровный брат короля.

Эту сплетню маленькая Мадлен подхватила от мадам де Трай, конечно же, и приклеилась она в Париже к Белокурому намертво.

— Он неприлично дерзок, Мад… ну, разве так смотрят на даму воспитанные люди?

Мадам Турвель осталась с шотландским бастардом во чреве и графиня де Трай горько оплакивала потерю самого резвого жеребчика в своей карьере наездницы. Граф Босуэлл, наследный лорд-адмирал Шотландии, отбывал к родным берегам, проиграв коронованному кузену сто фунтов, поставленных в заклад на то, что переспит с женой Лонгвиля еще до Рождества. Им не выпало по-настоящему померяться силами в вечной игре: Мари де Лонгвиль покинула двор вскоре после помолвки своей подруги, а вернулась уже к свадьбе и с полным лоном — она носила второго ребенка своего гордого мужа. С точки зрения Патрика, никакой помехи для интрижки в том не было, даже напротив — беременные в ранние сроки бывают столь охочи до любовных утех, что никакой блудницы не надобно. И отдаются дамы быстрее, зная, что место занято, что уже не оскорбят супруга ублюдком — даже и те, что прежде блистали добродетелью. Однако герцогиня, видно, была другого мнения: охотно беседуя с лордом-адмиралом, принимая от него мелкие знаки внимания, она ускользала от прямой атаки. И, наскучив погоней, Босуэлл направил свои дарования в другое русло. Его бешеная жажда жизни не могла найти себе в уютной Франции иного выплеска, кроме постельных утех. В двадцать четыре года Патрик Хепберн знал большую часть того, что может доставить удовольствие женщине — и Франция только отточила его умения. «Томное чудовище», называл его Джеймс, и прибавлял:

— С твоим бесстыдством, Патрик, ты был бы превосходным священнослужителем.

— Вот еще, — отвечал Босуэлл, припоминая железного Джона, — плодить незаконнорожденных?

— А сейчас ты разве занят не тем же самым?

— Это другое дело, любого из них я могу сделать своим наследником, если захочу.

Январским утром громада Нотр-Дама снаружи и изнутри источала холод, мужчины выдыхали клубы пара, точно сказочные драконы, дамы дышали на пальцы, отогреваясь, кутались в подбитые мехом плащи. Парижскую бедноту оделили золотом. Они обвенчались — свадьба двух голубят. Джеймс будто бы обрел нежность и беззаботность, которой не было даже в его угнетенном детстве. Патрик наблюдал эту идиллию со скептицизмом, кельтское его предвидение, говорящее для всех, кроме себя самого, обещало беду. Четыре месяца головокружительных торжеств, среди которых и герцогиня де Лонгвиль узнала вкус краденых поцелуев — но не поднимать же шум из-за того, что на маскараде с танцами тебя, смеющуюся, так сладко прижал к шпалере рослый синеглазый наглец-шотландец? — и королевская чета Шотландии в сопровождении десяти лучших французских боевых кораблей двинулась домой.

Но уже в день отплытия от французских берегов Джеймс видел, что у королевского кузена палуба горит под ногами — Белокурый изнывал от желания снова быть в седле, в холмах, в рейде. Прежний беззаботный красавец исчез, уступив место голодному волку-приграничнику, и это преображение отнюдь не радовало короля, привыкшего к обществу несносного графа вплоть до зависимости. И потому Его величество сразу пресек первую же просьбу Босуэлла об отъезде:

— Я хочу, чтобы ты остался.

Однако после их размолвки по поводу прекрасной Элеоноры Дивный граф стал позволять себе тон довольно рискованный.

— А посадите снова в тюрьму, сир, — огрызнулся Хепберн, — будете иметь меня при себе круглые сутки, стоит только спуститься в подвал! Говорю же, я сыт по горло придворной жизнью! Если я хоть немного вам дорог, дайте мне отдохнуть от безделья! Я служил вам беспрекословно и ежедневно более полугода, а тем временем мои парни успели отощать до костей…

— Ты служил своим удовольствиям, а не мне! — обиделся король. — Ты наглец, Босуэлл! И останешься до окончания свадебных торжеств!

Белокурый поклонился, нахмурясь.

Но остаться ему выпало не на свадебные торжества, а на похороны.

Джеймс трогательно оберегал супругу, однако Босуэлл, к собственному огорчению, оказался прав — молодая захворала еще в пути. На второй декаде мая королевская барка пристала на рейде Лейта, и королева, оправившись, даже отписала отцу, что симптомы болезни вовсе отступили, но в начале июля, и месяца не дожив до семнадцатого своего лета — угасла на руках безутешного мужа, и опустили под пол, каменной плитой укрыли в Холирудском аббатстве Летнюю королеву.