Королевское сватовство отличительно тем, что никогда не знаешь заранее, на ком придется жениться. Сначала Джеймс вовсю договаривался с папой Климентом о свадьбе с маленькой сироткой Екатериной Медичи. Далее в претендентках были дочь короля Дании, вдова короля Венгрии. Пару лет назад Франциск сватал за Джеймса Мари де Гиз, старшую дочь лотарингского герцога, но свадьба разладилась; приехал жениться Джеймс уже на Мари де Вандом, при условии приданого, как для дочери короля, но, оказавшись во Франции, передумал, и теперь шотландскому гостю снова демонстрировали всех девиц, в коих текла наиблагороднейшая кровь, а он выбирал, прицениваясь, за кем сколько дадут, кто выглядит плодоносней, дородней и крепче. Два месяца Босуэлл проскучал в пирах, празднествах и дерзких каверзах, ночами согревая постели придворных дам, пока царственный кузен никак не мог определиться с невестой. Церемонии, одни церемонии… Патрик зевал по утрам, дремал на торжественных мессах, пристроившись в темном приделе дворцовой церкви Фонтенбло. А потом в ало-желто-лиственном, роскошном октябре Франциск поволок гостей своих на охоту в Лош — вместе с немногими избранными короля сопровождал и Босуэлл — где высочайшие персоны тешились компанией себе подобных: три государя — Франции, Шотландии и Наварры, один французский дофин и один кардинал, Ипполито д’Эсте, младший брат феррарского герцога, которого Патрик изучал с особенным любопытством — уж очень забавные слухи ходили о его матушке, не говоря про деда. Родриго Борджиа все-таки был редкостный сукин сын, даром что Святой отец… Там, в бархатной долине Луары, в замке Лош, Джеймс Стюарт неожиданно и обрел то, на что не особенно-то рассчитывал в династическом браке — свою любовь, впервые увидев старшую дочь короля Франциска, Мадлен. Девочке едва исполнилось шестнадцать, и Джеймса пробивал жар, и трепет сердца, и дыханье перерывалось, когда он видел это милое личико сердечком, высокие скулы, серые, немного удивленно взирающие на мир глаза, мягкие рыжеватые локоны, полудетскую грудь, утянутую корсажем парчового платья. Она была как былинка, которую хотелось укрыть в ладонях, защитить от лютого ветра жизни. Но король-отец отказал:

— Голубчик, я бы рад, — и Франциск Валуа развел руками, — пожелайте, сын мой, и я выдам за вас любую из приглянувшихся девиц, но только не ее… я люблю мою дочь, но — увы, она очень слаба здоровьем. Я не стану врать ради того, чтобы залучить вас в зятья — малышка не проживет и года в вашей дьявольски холодной стране с ее ужасным климатом. Да что Шотландия — я не пускаю Мадлен даже в Париж. Только здесь, на Луаре, этот цветок имеет надежду порадовать отца, расцветая…

В тот вечер Джеймс жестоко напился в компании Босуэлла, повествуя кузену, как мерзко родиться и жить королем, если даже жениться придется не по любви. После шотландские аристократы вернулись в столицу, и Джеймс снова принялся сортировать девиц, выгадывая, какая потолще в бедрах, однако судьба исхитрилась — к Рождеству Мад прибыла в Париж провести с отцом праздники, Стюарт увидел ее, танцующей с сестрой, в платье голубого бархата, оттенявшего каштановые кудри, разметавшиеся по плечам в паване… и снова, в любовной тоске и ярости от своего бессилия что-либо изменить, припал к стопам озадаченного Франциска. Король вдругорядь был тверд, но дело решила сама малышка Мадлен, зачем-то открывшая Джеймсу свое доверчивое юное сердце. Она пожелала замуж, даже если это будет стоить ей жизни. Королева Элеонора горячо возражала, побежденный Франциск согласился.

Граф Босуэлл переодевался к парадному ужину, первому в череде празднований помолвки хрупкой принцессы Мадлен, выбирая из шкатулки с украшениями те, что были побогаче, алмазы в перстнях и броши, или те, что наиболее верно оттеняли его яркую внешность, сапфиры в нагрудной цепи. На стук закрытой в спальню двери он не шевельнулся, только бросил, не глядя, через плечо:

— Хэмиш, другой дублет, черный с золотом…

Но отвечал ему — неожиданно — грудной женский голос:

— Не зовите слуг, ваша милость, я отпустила их выпить за мое здоровье.

Патрик обернулся — невысокая изящная дама, светлые волосы, отливающие в рыжину, темные глаза и такие формы, что любой мужчина отдал бы правую руку за ее благосклонность. К счастью для кавалеров, радушие графини Элеоноры де Трай не требовало столь высокой платы. Лучший бюст среди парижских дам и задний фасад, который вдохновит и мертвого. Король Франциск, признанной фавориткой которого она слыла, в свое время округлил ей не только чрево, но и поместье, а Джеймсу Стюарту она отдалась просто из любви к искусству. Не далее, как третьего дня кузен Джейми со вкусом повествовал Патрику о ее утонченных прелестях. Сам Белокурый усиленно не обращал внимания на авансы с этой стороны и разозленная неуступчивостью бесстрашная красотка решила взять упрямца штурмом. Босуэлл не стал делать вид, что ему невдомек цель ее прихода. Легкая усмешка поползла по его губам, Патрик чуть склонил растрепанную светловолосую голову к плечу, отчего сразу приобрел вид очаровательно мальчишеский:

— Однако, мадам, вы явились сюда с такой решимостью на челе, как если бы намеревались получить желаемое силой.

— А вы любите такие игры, граф? — с интересом спросила та.

— Только если я — сверху… я могу вам чем-нибудь помочь?

— Можете, — отвечала она с завидной прямотой, — перестаньте ломаться, лорд-адмирал, от вас не убудет. Вы же знаете, что я вас хочу.

Полуодетый, Патрик Хепберн являл собой зрелище и живописное, и не в меньшей степени соблазнительное. Темно-синий, в цвет глаз, дублет, расшитый серебром и шотландским жемчугом, был распахнут, приспущен с широких плеч, и ворот рубахи не зашнурован — взгляд дамы, подобно дротику, впился в открытую грудь, в тонкую, поблескивающую цепочку шейного крестика, в край рваного шрама, которого ей так хотелось коснуться губами… Хепберн, по-прежнему не шевелясь, позволял Элеоноре любоваться собой, забавляясь ее терзаниями. Графиня сглотнула комок в горле, потянула завязки плаща, и темное сукно поползло на пол — пришедшая на свидание знатная дама была одета дешевле иной служанки, сорочка, пара юбок, простой корсаж. Под тонким полотном исподнего упруго колыхалось ее лучшее украшение, Элеонора явно не собиралась тратить много времени на раздевание… Она решительно сделала несколько шагов к молодому человеку, взяла руки Босуэлла, привычно лежавшие на поясном ремне, в свои и возложила себе на грудь, а затем прижалась к нему, закрывая ведьминские глаза, вдыхая теплый и резкий запах мужского тела.

Босуэлл улыбнулся, руки его, нимало не отторгая соблазнительницу, прошлись по формам Элеоноры, затем, подхватив даму под бедра, он посадил ее на стол напротив себя — так их глаза, его, синие и насмешливые, и ее, теплые карие и одурманенные желанием, были вровень, а колени дамы сжимали бока лорда-адмирала. Белокурый коснулся ее губ поцелуем, неторопливо проник в рот языком, пробуя на вкус новую добычу, а мадам де Трай, в восторге, что строптивец пленен, принялась распутывать шнуровку его гульфика, подбираясь к самому желанному. Небрежно граф откинул юбки гостьи, и рука его заскользила по чулку, выше подвязки, выше и еще выше, безошибочно находя меж бедер гостеприимную гавань, дама вздрогнула, ахнула и выгнулась навстречу ласке… Но тут лорд-адмирал прервал поцелуй, отстранился, с усмешкой глядя на женщину, прильнувшую было к его полуобнаженному торсу, убрал из-под юбок дразнящую руку, слизнул прозрачную влагу с кончика пальца. И сказал:

— Обворожительное бесстыдство, прелесть моя. Вы и в самом деле должны быть хороши в постели… но, право же, не со мной. Двух королей вам более чем достаточно, я — только королевский кузен.

— Где прошли два монарха, там и вам найдется место, надменный вы гордец, — возразила мадам де Трай, обозленная внезапным окончанием любовной игры. — Какого дьявола вы остановились, Хепберн?

— Мне жаль, мадам, но не в моих привычках делить любовницу с кем бы то ни было.

Это уж было слишком, глаза графини де Трай сузились от гнева:

— Вы будете спать со мной, адмирал, или я опозорю вас, поклявшись перед королем, что вы меня изнасиловали. Любой — Валуа или Стюарт — повесит вас хотя бы за то, что вы посягнули на королевскую собственность.Так не лучше ли порешить дело миром?

— Мадам, — молвил Белокурый, окинув ее внимательным взглядом, — я польщен, что вы уравниваете в цене ваше желание и мою жизнь, однако не в такой нежной комплекции мне противостоять.

— Франциск Валуа и Джеймс Стюарт уж вряд ли отрастили себе меньше вашего, — ядовито отвечала та. — Я справлюсь! А вот чем можете похвастаться вы, кроме красоты и дерзости, хваленый Белокурый граф?

И раздраженно принялась распутывать завязки на юбке. Патрик потянулся, зевнул, окончательно сбросил с себя дублет, освободился от тонкой вышитой рубахи, спустил штаны, чулки и туфли полетели за изголовье кровати… поиметь саму Элеонору де Трай — каверза недурная, особенно, если она так упрашивает об этом, а что сказать кузену Джеймсу в ответ на неизбежные злость и ревность, он уж придумает завтра. И граф завалился на постель, предоставив даме самой справляться с ее тряпками.

Но Элеоноре было не до шуток, несмотря на браваду. Белокурый, обнажившись, выглядел столь впечатляюще, что при виде расчехленного копья глаза молодой женщины округлились.

— Иисусе! — выдохнула изумленная дама. — Да вы убьете меня своим снаряжением, граф…

Патрик распростерся на постели навзничь, разбойные очи насмешливо поблескивали, жезл вздымался почти вертикально.

— Если только наслаждением, мадам, — мягко уверил он. — Не беспокойтесь, я отыскивал дорожку и в места, куда менее проходимые. Вы же так жаждали узнать меня с этой стороны…

И Хепберн жестом пригласил даму присесть.

Мадам де Трай, закусив губку, с осторожностью водрузила себя на вершину, затем медленно принялась спускаться к подножию. Босуэллу первому надоела эта манерность, особенно у дамы, пропустившей через себя двух королей: ладони Белокурого легли на широкие бедра Элеоноры, в один миг нанизывая на предмет вожделений графини — остро, горячо, до упора. Та закричала, тело молодой женщины била дрожь, она извивалась в железных лапах любовника.

Хепберн наблюдал это с усмешкой и с огромным удовольствием.

— О, — сказал он, — какая пылкость, мадам, она делает мне честь… я еще даже не начал.

И резвая графиня получила все, за чем пришла. Позволив объездить себя сверху, лорд-адмирал затем поменялся с ней местами, и тут уж Элеоноре и вовсе сделалось жарко. В какой-то момент она вообще утеряла ощущение времени и пространства, тело жило само по себе, сжигаемое острым блаженством соития, она зажмурилась, чтобы не страшиться исхода — ибо полная власть, которую обрел Патрик Хепберн над нею, была сродни наваждению. А потом лорд-адмирал в своем плаванье погрузился на какую-то доселе неизвестную ей, но нежную глубину, отчего она закричала совсем бесстыдно, не в силах думать об осторожности, ни о чем не в силах думать, кроме неумолимого движения внутри нее, не столько разрывающего на части, сколько размягчающего кости и жилы в аду плотской любви.

Когда же он действительно закончил, умиротворенная Элеонора открыла глаза, туманные от пережитого наслаждения, и увидала склоненным над собой красивое, довольно-таки бесстрастное лицо.

— Все благополучно, мадам? Вы живы? — вежливо осведомился Белокурый.

— Какого черта вы делаете в вашей мрачной Шотландии, адмирал, — резко спросила она, — при таких-то дарованиях?

— Не поверите — то же самое, — отвечал Босуэлл не без иронии. — И приблизительно с тем же успехом, хотя вы, моя дорогая, несмотря на внешнюю хрупкость, конечно, противница из достойнейших.

— Возможно, мне стоит отправиться в Эдинбург в свите Мадлен, коли так, — пробормотала Элеонора. — Теперь я уже не очень-то завидую малышке-принцессе, король Джеймс — мужчина одаренный, но вы, граф, вы… вы были правы — убивать наслаждением вам вполне по силам.

— Не стоит беспокоиться о нашей будущей госпоже, — усмехнулся Белокурый, — как-нибудь устроится, поститься не придется. В конце концов, мои предки традиционно оказывали шотландским королевам не только формальные почести…

— Ах, вот о чем вы думаете, негодник! — рассмеялась графиня де Трай, забирая в горсть его успокоенного зверя. — Но это не про Мад, она невинна и добродетельна до скуки…

— Хм… — Хепберн лениво отдавался ее ласке, понимая, что она рассчитывает еще на два-три заезда. — Невинна, Элеонора?

— Господи, ей всего шестнадцать, и из всех мужчин она близко видала только своего отца-короля! Или вы вовсе не верите в женскую добродетель, граф?

— Отчего же, я сам, в свое время, женился на добродетельной и невинной.

— И что с ней стало? — спросила с любопытством мадам де Трай. — Она изменила вам?

Босуэлл расхохотался, затем, не церемонясь, подмял женщину под себя, развел ей ноги и грубым ударом оказался внутри — во весь свой более чем королевский размер, снова готовый к бою. Голова Элеоноры запрокинулась в подушки, с губ сорвался низкий стон, а пальчики, острые, как кошачьи коготки, вонзились в крепкие ягодицы любовника.

— Вы всерьез полагаете, дорогая, — спросил граф, неспешно скользя, почти выходя, поддразнивая, вспахивая до самого дна, — что, попробовав вот это, моя жена может захотеть чего-то еще? Лучше редко, да по алмазу, чем часто — по медяку… кому об этом знать, как не вам, красотка Элеонора, добровольная шлюха всего французского двора?

Не только поиметь, но и унизить.

— Ах ты, подонок! — с ненавистью прошептала графиня де Трай. Тело ее содрогалось, до последней капли впитывая семя излившегося любовника. — А ну, не ленись! Возьми меня еще!