Когда ее мотало в седле впереди мужа — Ранний Снег пару раз оступился в темноте, и молодые рисковали провести брачную ночь в овраге — когда Патрик крепче прихватывал ее свободной от поводьев рукой, укутывая в плащ — больше жест вежливости, чем нежности пока что — когда ее укачало под мерный шаг жеребца, и голова ее мягко, сонно легла графу на грудь, все это время Агнесс была словно в дурмане. И от усталости — она мало ела и плохо спала накануне, и от того, что муж был первый мужчина, оказавшийся в такой близости к ней — ведь отца она не помнила вовсе, и не имела братьев — а также от его запаха, тепла его тела, его яркой молодой силы, ощущая которую, она поневоле краснела, даже стараясь не думать об этом. Собственно, она понимала, что неизбежно произойдет в охотничьем домике, но от того, что муж по прихоти вырвал ее из привычных обстоятельств, в которых должна была случиться их первая ночь, Агнесс ощущала себя украденной незнакомцем, напряженной, как натянутая тетива. Он, собственно, и был незнакомец, этот ее красивый муж и кузен, про которого не по молодости ходило уже столько слухов, что хватило бы на десятерых. Она подняла глаза на супруга и господина — тот был задумчив, и оттого опять казался суровым. Больше всего Агнесс нравилась в нем маленькая ямочка в уголке губ, где постоянно пряталась усмешка.

Граф внимательно смотрел на дорогу, хотя ее и освещали для них пылающие факелы кинсменов Клидсдейла, но почувствовал ее взгляд.

— Уже скоро… — сказал он, не взглянув на жену. — И если Джон не ошибся, даже есть надежда на сухую постель.

Они вступили в дом вдвоем, оставив остальных позади — этот охотничий приют был добротной, укромной берлогой тогда еще холостого Клидсдейла. Два этажа, и в первом тут же расположились Хэмиш-Молот сотоварищи, усевшись растапливать очаг, а кинсмены Гамильтона, перекликаясь, ушли во тьму, окружив дом, охраняя покой новобрачных. Граф и графиня поднялись наверх, в спальню, где младший сын МакГиллана уже уложил грелку в постель, разжег жаровню в середине комнаты, молниеносно оставил их одних. Леди-супруга, как кошка в новом жилье, осторожно обошла покои, потом — больше было и некуда — смущенно присела на край кровати. Молодой муж подошел к ней, взялся за завязки дорожного плаща Агнесс, распустил узел. Тяжелый бархат соскользнул, открыв высокую белую шею, на которую спускались завитки огненных волос, и крепкую грудь, стянутую корсажем платья — она вздымалась дыханием чаще, чем надлежало в покое. Несколько мгновений Патрик смотрел на это колебание души в оболочке плоти, в лучшей форме женского тела… оно его завораживало, и глаза графа темнели вместе с желанием, увлекающим его при мысли, что эта хорошенькая незнакомка — жена — отдана сейчас в его полную власть… это было пьянящее ощущение… и рука его легко коснулась ее лица, скользнула по шее Агнесс, мягко спустилась к плечу, уверенно легла на выпуклость груди. Она вздрогнула, ощутив горячую ладонь мужа, но стерпела его прикосновение, не отстранилась. Но тут, ощутив ее страх, остановился сам Патрик. «Обещай, что будешь к ней добр…» Да уж, Дженет знала, о чем говорила. «Станет насиловать и бить…» Да, это отрезвляет. Он убрал руку и вместо этого спросил:

— Ты боишься?

Она покачала головой.

— Ты знаешь, как это бывает?

Она кивнула, но куда менее уверенно, и эта нерешительность не ускользнула от супруга. С него сошел морок. Патрик присел с нею рядом на кровать, взял за руку, поцеловал в ладонь. Несколько мгновений прошло в молчании, Агнесс не отняла руки, но и не поощрила его к дальнейшему.

— Послушай, — сказал Белокурый, — я понимаю, леди Маргарет устроила тебе веселую жизнь перед свадьбой… ну, наверняка всё о том, что муж — наместник Бога на земле, и ты обязана любить меня, и беспрекословно подчиняться, и раздвигать ноги по первому требованию. Так вот, забудь. Я вижу тебя впервые, ты, наверное, видишь меня второй или третий раз в жизни… праздничная месса — не повод ложиться вместе именно сейчас. Мы можем подождать, если хочешь.

— Вы вольны осуществить свои права, когда вам будет угодно, милорд, — отвечала Агнесс, не глядя на мужа.

— Называй меня на ты и по имени, — велел тот.

Агнесс кивнула. Она сидела на постели, и руки ее в руках Патрика были холодны, как лед. Голодна, определил он для себя, и очень устала. Ему захотелось поцеловать жену, чтобы хоть как-то приободрить ее, но он не знал, как это сочетается с тем «подождать», которое он пообещал только что. Вместо поцелуя он выпустил ее ладонь, поднялся с кровати, пошарил в привезенных корзинах с провизией и вернулся к ней уже с мясным пирогом:

— На, возьми. И вот что еще… я хотел сказать тебе. Вряд ли я буду тем мужем, которого ты заслуживаешь, Агнесс. Не тот у меня характер. Я стану заботиться о тебе, обещаю, и защищать, конечно, и любить, наверное, если ты полюбишь меня, но…

— Я замерзла, — совсем тихо сказала она, по-прежнему не поднимая на своего господина глаз. — Давай ляжем…

— Агнесс, — честно предупредил он жену, — если ты разденешься, я за себя не отвечаю.

Молодая графиня немного подумала.

— Тогда я разденусь, — решила она.

— Есть хочешь?

— Нет…

— Тогда выпей.

— Мой лорд…

— Выпей!

В одной рубахе Белокурый стоял напротив невесты, протягивая бокал — бедняжка не смела поднять на него глаз. Вся ее смелость совлеклась с последним покровом девичьего наряда. Патрик вложил ей в руку бокал, сомкнув на стекле холодные неподатливые пальцы, и накрыл сверху своей теплой ладонью.

— Называй меня по имени и на ты, — мягко, но очень властно повторил граф. — На людях будь ко мне почтительна, но в спальне у тебя есть право на большее. А теперь сними сорочку, Агнесс.

— Мой лорд…

— По имени!

— Но, Патрик…

— Сними… сорочку… Агнесс, — произнес он раздельно, по слову, и в этом мягком голосе мелькнуло что-то, от чего мурашки пошли по спине невесты. — Если не хочешь, конечно, чтоб я разорвал ее на тебе… ты — моя жена, нравится тебе это или нет, я дважды дал тебе возможность уклониться от брака, но теперь — теперь у тебя нет пути назад. Ты — моя. И никогда не противоречь мне ни в чем, прими это за правило. Сними сорочку, Агнесс.

Она молчала, глядя на него, как крольчонок на филина, словно воля его парализовала ее полностью.

— Пей! — он подтолкнул к ее губам бокал, который Агнесс еще сжимала в руках.

Агнесс Синклер покорно пригубила, потом, решившись, сделала большой глоток, поперхнулась, но допила до дна.

— Умница! — одобрил граф. — Я подам тебе пример, так и быть…

И стащил рубаху через голову, без покровов представ перед невестой.

Глаза ее чуть расширились, губы дрогнули, но с них не слетело ни звука.

— Можешь рассматривать все, что тебя интересует, — разрешил граф с легкой искрой смеха в голосе, — в подробностях. Держу пари, тебе не доводилось видеть нагого мужчину.

— Не доводилось, — согласилась Агнесс, не отрывая от него взгляда.

Обнаженный, он был куда лучше одетого. Шесть с лишним футов роста, поджарое, сильное тело атлета, воина, наездника, сплошные мускулы без капли жира, мощная шея, красиво развернутые плечи, широкая грудь, поросшая светлым волосом, в нескольких местах уже обезображенная шрамами — торс, с которого можно резать мраморную статую, и руки, одинаково привычные управляться с бастардом, дагой, пикой налетчика, турнирным копьем… плоский живот, узкие бедра, длинные стройные ноги. И то, о чем больше всего вздыхали девчонки в Долине, когда услыхали, что их обожаемый граф женится. Семейная драгоценность фамилии Хепберн, как выражался ехидный дядюшка Болтон. Боже, никогда бы не подумала, что оно бывает такого размера… должно быть, еле-еле вмещается в гульфик. Агнесс покраснела.

Белокурый немало веселился про себя, наблюдая на ее лице эту перемену декораций:

— Я тебе нравлюсь?

— Да… скорей, да, чем нет, мой лорд… Патрик.

— Люблю в тебе твою честность, — усмехнулся граф. — Теперь твоя очередь!

У этой благородной девушки, несмотря на все страхи новобрачной, все ж таки была здоровая натура, и общая кровь Хепбернов, подогретая вином и волнением, окрасила ее щеки румянцем. Она ощущала странное томление, рассматривая обнаженного красавца, с таким бесстыдством открывшего ей себя, единственного мужчину, которому она станет принадлежать сегодня и всегда, до самой смерти. Он был к ней добр, это правда, и не все ли равно, когда произойдет то, что должно произойти. Опустив глаза, Агнесс потянула за шнурок в горловине сорочки, ворот разошелся, скатываясь с круглых плеч, тонкая ткань заскользила по телу все ниже, ниже, пока и вовсе не упала на пол, под ноги, укрывая босые ступни на холодном полу. И молодая графиня огромным усилием воли подавила желание прикрыться хотя бы руками под жарким взглядом супруга.

Потому что он смотрел, как ласкал — горячо и настойчиво. И думал, любуясь ее красотой, что следует поклониться в ноги бабке за выбранный для него подарок — жена была хороша вся, без изъяна, и телом куда более, чем лицом. Невысокая, соразмерного сложения, широкобедрая и пышногрудая — настоящая радость мужчины. Медно-золотые волосы волной текли по обнаженной спине до ягодиц. Глаза графа темнели, становясь почти черными. Любая другая уже лежала бы под ним, раненная решительным вторжением — но Агнесс очевидно была девицей. Пожалуй, с ней надо быть терпеливым, тогда им обоим достанется много сладости — и не только сегодня, а на долгие годы вперед. Мужчине нужна жена любящая и страстная, ради этого стоит и потрудиться, избавив ее от страха и от стеснения. Жена — это надолго, если не навсегда.

— Теперь иди ко мне, — сказал он, протягивая руку. — Поцелуй меня, моя леди.

Это был их второй поцелуй, считая свадебный, данный графом невесте в часовне Хейлса, и первый — плоть к плоти, обнаженными, в объятиях друг друга. Агнесс забыла, как дышать, согреваясь, кожей впитывая легкие прикосновения мужа, принимая его — уста в уста, прильнув всем телом, хмелеющая не только от выпитого вина, но и от волнения, предвкушения, неизвестности, стремительного погружения в новый опыт, в другую жизнь. Ей хотелось бежать, умереть, принадлежать своему мужчине без остатка… а потом он сказал большее, чем все клятвы в любви, чем все обеты в церкви, ибо именно это было правдой здесь и сейчас, подлинным обещанием защиты и безопасности:

— Ничего не бойся. Доверься мне, милая…

А наутро Патрику еще предстояло выдержать битву за простыню из охотничьего домика. Родня настойчиво желала выставить этот предмет белья на всеобщее обозрение, Агнесс, по обыкновению, молчала, но Белокурый подозревал, что вся эта история ей малоприятна.

Когда леди Маргарет сломала зубы о его упрямство, к нему приступила мать.

— Что это за сумасбродство, я не понимаю! — возмутилась леди Максвелл. — От освященного брачного ложа, от свидетелей, забрать бедную девочку в какой-то притон… тебе и впрямь нужны были сомнения по поводу законности вашего брака, Патрик?

— Агнесс — моя жена, кому какое дело, как это было?

— Да любому, кто пожелает покуситься на земли Морэм! Хотя бы и ее кузену! И теперь еще эта простыня… не понимаю, что ты упорствуешь, — продолжала мать, — это настолько обычная вещь, что никто и не обращает внимания!

— Пусть и дальше не обращают. Я не хочу унижать свою леди подобным образом.

— А что, разве… что-нибудь не так?

Красноречивейший взгляд сына был ей ответом.

— Тем более, если все в порядке, я не понимаю…

Белокурый вздохнул и пустил в ход последний аргумент:

— Мам, скажи, вот отец, он тоже выставлял напоказ вашу простыню? Он тоже все делал, как полагается?

— Ну, конечно же, это же в обычае, иначе будут ходить слухи, подтвержден ли ваш брак, и потом…

— Он это сделал, мама?

— Он… конечно же, нет, — отвечала леди Максвелл, запнувшись в своей убедительной речи. И вдруг на лице ее слабо проступил румянец.

Патрик помимо воли улыбнулся. Собственно, тогда он впервые и задумался всерьез о своем происхождении. Но больше с требованием предъявить простыню мать к нему не подходила.