Шотландия, Ист-Лотиан, Хейлс, июнь 1534

— Ты должен жениться, Патрик, — неумолимо изрекла леди Маргарет Хепберн.

Сколько Белокурый помнил ее, она всегда изрекала что-нибудь неумолимо, и столь же неумолимо выглядела. Траур носила она, не снимая, с тех пор, как погиб его отец и умерла тетка. В покоях Восточной башни, куда перебралась она после того, как замок отошел в его руки, было душно, пахло сухими травами, чем-то терпким и кислым одновременно.

— Ты должен жениться, — повторила графиня. — Тебе двадцать один, пора иметь наследника, да и семейная жизнь пойдет тебе на пользу… может, хоть перестанешь брюхатить деревенских девок направо и налево.

— Да они, вроде, не против. С какой стати я должен жениться именно теперь, мадам?

Маргарет Хепберн гордилась внуком, но большую часть их общения он ее бесил — тем, что нисколько не был похож на отца. Вот и сейчас, в этой позе, которую граф принимал инстинктивно, в стойке бойца перед дракой — голова чуть вперед, руки лежат на поясе, одна из них на рукояти кинжала — и это среди своих-то! — он был копия дядюшки Болтона, но ничем не напоминал покойного Адама.

— У тебя есть какие-то существенные возражения?

— Я спросил — в чем спешка?

— Я хочу, чтобы ты вернул в семью приданое твоей невесты, иначе оно отойдет к Хоумам, лорд Джордж перебьет тебе дорогу — он уже заговаривал об этом.

— Большое приданое?

— Земли Морэм и леса в окрестностях Крайтона.

— Что ж, звучит разумно… невеста — одна из наших?

— Твоя кузина, дочь тетки твоего отца и лорда Генри Синклера. Не бойся, мой мальчик, — усмехнулась леди Маргарет, недостаточно верно прочитав его взгляд, — мужчине женитьба приносит только выгоды и удовольствия, бояться надо малютке, которой достанется такой жеребец в стойло. Впрочем, она благоразумна и достойно воспитана, я сама приглядывала за ней все эти годы, пока ты изображал из себя заговорщика.

— Все эти годы… — повторил за ней Патрик без особого энтузиазма. — Она старая?

— Одних лет с тобой.

— Куда ни шло. И… страшная? — спросил он с таким скептическим выражением лица, что бабка не отказалась от соблазна его подразнить.

— Твоей красоты с лихвой хватит на всех ваших детей, пусть даже она родит тебе дюжину.

— Тогда свадьбы не будет, мадам, — пожал плечами Белокурый. — Я отказываюсь. Сами женитесь на таком приданом, с которым нельзя спать трезвым.

— Ты не можешь отказаться! — отрезала леди Маргарет. — Свадьба состоится через неделю! Я не отдам Хоуму ни фута нашей земли! И, повторяю, тебе нечего бояться… она очень хорошенькая.

— Как ее зовут? — спросил жених с отвращением.

— Агнесс.

— Отлично, как мою мать. Легче будет запомнить. Когда я могу ее увидеть?

— В день свадьбы.

— Леди! — возмутился граф.

— Понимаю твое жениховское нетерпение, но ничего, ты справишься. В конце концов, ты мог ее видеть, когда появлялся в Хейлсе до отъезда в Англию.

— Не помню никаких девиц, — поморщился Патрик.

— Тем лучше, — заключила старая графиня. — Значит, у тебя не будет предвзятого впечатления.

Сбежал по винтовой лестнице во двор, от рассеянности промахнувшись пригнуться — с его-то ростом! — и едва не получив в лоб перекладиной дверного проема. Особенно глупо было бы оказаться с отметиной через все лицо на собственной свадьбе. Больше всего графа Босуэлла бесила не столько необходимость женитьбы, сколько то, что об этом подумали за него.

Шотландия, Западная марка, Карлаверок, июнь 1534

Убедившись, что нареченной невесты в замке взаправду нет, Белокурый отправился к Максвеллам, навестить мать. Размышляя о предстоящем браке, граф пребывал не в лучшем расположении духа, и посему на третий день в дороге заплутал и провалился в болото, откуда его, раздраженного и облепленного тиной, выудил Хэмиш-Молот. Когда он наконец спешивался во внутреннем дворе за могучими стенами Карлаверока, то больше всего мечтал о кубке горячего вина и бадье горячей воды, ну, и какая-нибудь хорошенькая банщица тоже не помешала бы. В холле, куда он прошел, сбросив на руки прислуге мокрый и вонючий плащ, возле камина на коленях у здоровенного верзилы сидела подозрительно знакомая верткая шатенка…

Увидев вошедшего, шатенка издала победный клич и кинулась Патрику на шею:

— Патрик, милый, это ты, наконец-то, я так по тебе скучала! — одарив его десятком горячих поцелуев, повиснув ему на шею, Джен Хоум принюхалась и тут же поспешила избавить Босуэлла от родственных объятий. — Какого черта ты искупался в говне, братец?

Верзила встал со своего места у огня, подошел к ним, ухмыляясь в бороду, положил руку на талию девушки.

— Всего лишь в болоте, милая, — хмуро отвечал граф, — может, отмоешь меня, мартышка? И что это за безумец, Дженет, который лапает тебя, не смущаясь моим присутствием?

Дженет расхохоталась в ответ:

— Знакомься, братец, это мой муж — Джон Гамильтон Клидсдейл.

Босуэлл окинул зятя с головы до ног не самым дружелюбным взглядом:

— Ты точно уверена, что он подходит тебе в мужья?

— Он подходит, — вместо жены ответил с усмешкой Большой Джон. Выглядело это так, словно вдруг заговорил донжон замка Хейлс. Джон Гамильтон и в самом деле был огромен — и видом, и голосом.

— Ну, это мы еще посмотрим… — буркнул Босуэлл.

Клидсдейлский Джон, единокровный брат Финнарта и тоже бастард, стал правой рукой Патрика Хепберна в бесчисленном множестве приграничных набегов.

За столом у отчима Патрик начал клевать носом и, чтобы не заснуть прямо в холле, рано ушел к себе, однако в спальне сон как рукой сняло. Он раздраженно слонялся из угла в угол, обдумывая грядущий брак, когда в дверь поскреблись, и в комнату проскользнула Джен Хоум Гамильтон. Она проследила путешествие братца от окна до постели и камина и снова в нишу окна и ехидно улыбнулась:

— Волнуешься, счастливый жених?

Сплетни в замке, полном женщин, разносились по воздуху быстрей, чем миазмы потницы. Еще и с матерью не успел обсудить толком, а тут сестрица! Патрик остановился, поглядел на нее, поднял бровь:

— Мартышка, ты думаешь, что меня — меня — можно еще чем-то взволновать до бессоницы? Тем паче, таким пустяком, как свадьба?

Но Джен бессовестно захохотала:

— О да, железный несгибаемый Босуэлл, достойный воспитанник нержавеющего Джона Брихина! Ты — трусишь — собственной — свадьбы — не отпирайся!

Она обладала волшебным качеством — одним щелчком сбивать с брата и холодность, и апломб.

— Не трушу, — с неохотой сознался Патрик. — Но моя б воля, вообще не женился бы ни на ком.

— Так твоя воля и есть, — рассудительно возразила Джен. — Кто может принудить графа Босуэлла?

— Никто, Джен. И ничто — кроме необходимости. Брихин прав, вдовая графиня права, и леди-мать также… мне нужны наследники. Отец уже был женат в моем возрасте. Жаль, конечно, что не я выбрал себе супругу, но какая разница, если девушка достойная и разумная.

— Ты сам бы и не выбрал. Тебе же все время не до того, а пока девок в Хермитейдже хватает, так и вообще ни к чему… я понимаю.

— Дженет! — возмутился Патрик.

Ее манера выражаться ничуть не пристала добродетельной знатной леди.

— Что я сказала не так? Будь я мужчиной, я бы женилась только в старости, когда уже наскучит менять любовниц.

— Будь ты мужчиной, мы бы дня не проводили без драки.

— Это верно, — усмехнулась Джен. — И я порой очень жалею, что у меня никогда не было шанса надрать тебе уши, дорогой брат, за твое самодовольство и ослиное упрямство!

— Ладно — я, ты сама-то зачем вышла замуж, да еще пока меня здесь не было?

— А ты что, рассчитывал, что я стану тебя дожидаться? Что выйду замуж за тебя, как мы договаривались, когда тебе было пять, а мне три? — она опять засмеялась.

Белокурый тоже наблюдал за ней с улыбкой. Последний-то раз они с Дженет виделись, когда она приезжала с Максвеллами к нему на собрание в Долину, и после — на Рождество, в незапамятные времена до королевской тюрьмы. Из пятнадцатилетнего угловатого подростка Джен превратилась в ослепительную молодую даму — серые сияющие глаза, вьющиеся темно-русые волосы, гибкое тело, юная крепкая грудь, стиснутая, приподнятая вышитым корсажем платья.

— А что, ты стала очень красивая… не будь ты моей сестрой, я бы себе другой не искал, чтоб жениться.

— Что ж, не будь ты моим братом, Патрик… — отвечала Джен в тон, блеснув глазами.

— Ты не ответила на вопрос! — ухмыльнулся он.

— Как будто ты сам его не знаешь, этого ответа… В вашем мужском мире женщине не прожить достойную жизнь, если она ничья. В монахини я не хочу, и мужчины мне по душе, так что…

— Но почему нельзя было выбрать не бастарда, сестренка? Ты — не Хепберн, но ты — сестра Босуэлла, этого достаточно, чтоб парни ломились к твоему порогу.

— Они и ломились, — Джен поморщилась, — только толку… пойми, это ведь тебе все равно, на ком жениться. Если что, если невеста тебе не приглянется, то не повезет твоей жене, а ее деньги и земли все равно останутся в руках графа Босуэлла. Ты же сможешь и дальше вести холостую жизнь в свое удовольствие — запер супругу в Хейлсе, умчался в Хермитейдж, ищи-свищи… а у меня не так. Если я ошибусь с выбором — то именно я окажусь под надзором в фамильном замке, пока муж будет спать с вилланками, плодя ублюдков.

— Джен…

— Или он может оказаться жесток со мной, станет насиловать и бить.

— Дженет!

— Еще скажи, дорогой брат, что такого не бывает! — она стояла напротив него, уперев руки в бока. — И ведь заранее не угадаешь по красивому лицу, хорошим манерам или страстному желанию молодого человека жениться на сестре графа Босуэлла… а Джон… он был только один из моих воздыхателей. Он даже не слишком ухаживал за мной. Явился к отчиму в один прекрасный день с поручением от брата, Финнарта, и мы столкнулись в зале. И тут Клидсдейл посмотрел на меня сверху вниз и говорит: «Мышка, кто тебя обижает?»

— Так и сказал? — улыбнулся Белокурый.

— Ага. И еще — «скажи им всем, что будут иметь дело со мной». Это были его первые слова мне. А следующие: «давай поженимся?».

— Немногословно.

— Ты не понимаешь, — отвечала сестра, притихшая от воспоминаний. — Он отдал мне себя всего, как он есть, сразу, без условий. И тут уж мне стало безразлично, с какой стороны одеяла его зачинали. Мне исполнилось восемнадцать, давно пора быть замужем или помолвленной, ты пропадал неизвестно где, и я приняла его защиту…

— Так ты по мне скучала? — удивился Патрик, обнимая сестру за плечи. В детстве они виделись с Джен урывками, а когда он в шестнадцать отправился ко двору — вообще считанные разы. Он никак не предполагал, что привязанность сестры имеет такие глубокие корни… во всяком случае, лично ему скучать по Дженет было некогда, хотя он всегда был рад ее видеть, если им выпадал счастливый случай.

— Конечно, бестолочь белокурая! — возмутилась Джен Гамильтон, прижимаясь к брату. — Давай-ка поцелую тебя на ночь и пойду спать, покуда меня не хватился муж.

Патрик наклонил голову и подставил было щеку, но Джен мягко повернула к себе его лицо, каким-то странным образом их губы встретились так, словно ключик подошел к тайному замку, изгиб в изгиб, и поцелуй случился долгий, смелый, нежный, отнюдь не родственный, совсем не братский…millia diaoul… огненное видение рыжей дьяволицы обожгло его изнутри! Патрик опомнился первый и резко отстранил смеющуюся Дженет:

— Все, что угодно, Джен… — выдохнул он, несколько озадаченно глядя на молодую женщину, — готов послужить любым твоим фантазиям, сестренка — кроме инцеста!

— Ты — дурень! — отвечала Джен Гамильтон.

В ней взрывоопасным образом сочеталась сияющая краса Агнесс Стюарт и презрительная к обстоятельствам лихость Алекса Хоума. Глядя на нее, Патрик сейчас воочию увидел человека, в одиночку привлекшего в Шотландию герцога Олбани на регентство и с тремя тысячами пошедшего завоевывать Сент-Эндрюс для папского легата. И позавидовал, и одновременно не позавидовал зятю.

— Ты — дурень, граф Босуэлл, — повторила сестра. — Не сомневаюсь, в постели ты хорош, но у Джона тоже с этим все в порядке. Я не собираюсь изменять ему ни с тобой, ни с кем бы то ни было. Мне просто нужно было поцеловаться с любым другим парнем, кроме мужа. Лучше с тобой, ты не станешь болтать…

— Но зачем⁈

— Чтобы сравнить, — практично отвечала сестра, — каково это, целоваться с разными мужчинами.

— Ну, и чей же поцелуй слаще? — коварно осведомился брат.

— Джон выиграл, — солгала она, потупив взор. — Но ты тоже большой умелец.

— И ты хочешь сказать, что никогда не целовалась ни с кем, кроме нас двоих? Уж не врешь ли ты опять старшему брату, моя маленькая Джен?

— Ну, если не считать Роба Максвелла, который постоянно пытался залезть мне под юбку, объясняя, что мы сводные, греха не будет, а коли и обрюхатит, тогда поженимся… Но я бы не сказала, что уворачиваться от его слюнявого рта значит целоваться с мужчиной.

— Давай, я его убью? — с готовностью предложил Патрик.

— Зачем? — засмеялась Дженет. — Господь его уже покарал: он год как женат на такой мегере, что даже я при ней держу язык за зубами. Наверное, я потому Джона и выбрала, что он таких, как Роб, может двоих, не жуя, проглотить на завтрак.

— А после свадьбы он?.. — на всякий случай спросил Белокурый.

Сестра посмотрела на него, как на дитя несмышленое:

— Ты видел, какие у Клидсдейла кулаки? Он серебряную крону может пальцами в трубочку скрутить… Робби не самоубийца.

— Ну, хорошо, — сдался Патрик, — но при случае, помни, что брат у тебя тоже есть.

— Ага. Брат. Который то сидит за решеткой, то играет в заговорщика, то пропадает на границе. А в свободное время режет сассеннахов за Чевиотами.

— Для деревенской барышни ты очень осведомлена, — пробормотал Патрик.

— Пусть я деревенская, но не дура. Ты даже пропустил мою свадьбу!

— Знаешь, лучше пропустить твою свадьбу, чем снова оказаться в камере на скале!

— Ну, зато я не пропущу твою, граф Босуэлл… — коварно улыбнулась Джен, но, видя, как досада опять заливает его лицо, внезапно сжалилась. — Ладно, не трусь! Агнесс очень милая, я ее знаю, и она тебе понравится. Пообещай, что будешь добр к ней!

— Когда это я был зол с девицами? — удивился Белокурый.

— Тот ты, кого я помню — никогда… Но ведь это было до того, как ты стал лэрд Лиддесдейл, до всей этой твоей славы.

— А что не так с моей славой?

— Все так, все обычно для приграничника. Но в ней нет места нежности.

Сердце у Патрика защемило. Благословен день, когда мать второй раз вышла замуж. Он очень жалел порой, что у него нет братьев, но вот сестер точно больше не нужно — никаких, кроме Дженет Хоум Гамильтон:

— Ох, мартышка моя, откуда в тебе столько мудрости…

Он крепко обнял сестру, поцеловал в кудрявую темно-русую макушку.

— И понимания, братец? — шмыгая носом, лукаво переспросила Дженет. — Я угадала мягкое место железного Босуэлла?

— Угадала-угадала, — хмыкнул Патрик, укачивая ее в объятиях. — Только не болтай никому, это повредит моей репутации… как ты сказала? — славе!

— Я горжусь тобой, — вдруг сказала сестра, прижимаясь щекой к его груди. — Всякий раз, когда ты оставляешь кого-то в живых… даже кого не следует.

— Дурацкая чувствительность, Джен, для дочери, сестры и жены приграничников… и, кстати сказать, если…

Патрик чуть отстранил от себя сестру, глядя на нее сверху вниз с непроницаемой по смыслу усмешкой:

— Если тебе опять понадобятся какие-нибудь практические познания о мужчинах, которые ты не можешь получить с мужем…

— Все, что угодно, кроме инцеста? — понимающе переспросила Джен, фамильным движением приподнимая бровь. — Дерзкий, испорченный мальчишка!

Белокурый только рассмеялся и шлепнул сестру пониже спины.

В этой позе — в обнимку, Джен с повлажневшими глазами и с покрасневшим носом — их и застал внезапно зашедший к шурину Клидсдейл и очень удивился.

— Джон, забери жену, — сказал ему Белокурый. — Я спать хочу, а она обмочила слезами мне всю сорочку в печали от того, что я женюсь.

— Ревнует, — согласился Большой Джон.

— Неправда! — топнула ножкой Джен и, вырвавшись из объятий, чувствительно двинула брату под ложечку.

— Мегера! — охнул граф.

— Самодовольный белокурый болван!

— Ну, как бы то ни было, — отдышавшись, сказал Патрик хохочущему Гамильтону, — жду вас обоих в Хейлсе через неделю. Вы надолго в Карлавероке?

— Нет, — покачал головой Джон. — Завтра уедем в Самуэльстон. Тебе повезло, что ты нас здесь застал.

— Ну, добро, брат, — и они разошлись.