Но одной случайной встречи он ждал со вниманием, ибо с этим врагом не раз сталкивался в рейдах, оберегая от него — тоже шотландца, тоже приграничника — свои поля и своих людей. Граф Ангус, его дочь от Маргариты Тюдор, его брат, дядя и их кинсмены вот уже три года обретались при английском дворе. Ангус сдал Танталлон после долгой осады, но, бежав из Шотландии, обосновался при дворе бывшего деверя, время от времени нанося болезненные удары по землям короля Джеймса. Он имел земли на севере Англии, содержание от Генриха Тюдора и твердое обещание короля способствовать его восстановлению на родине в прежних правах, и Генрих даже в самом деле неоднократно писал о том племяннику, но Джеймс и слышать не хотел ничего, даже отдаленно звучащего как «Дуглас». Этим своим положением — лживым, униженным, несвободным — граф Ангус был обязан в том числе именно ему, Белокурому. В начале августа двор пребывал в Хемптон-Корте, в те поры — любимой резиденции Генриха. В ожидании выхода короля из кабинета придворные заполняли собою Большой холл, солнце струилось меж резных дубовых балок, напоминающих ребра Ионова кита, сытого этими жертвами суетности и тщеславия; окруженный десятком ближних, граф Босуэлл повествовал придворным дамам очередную душераздирающую историю из дикого быта северных кланов, когда…

— Вот как, брехливый щенок поменял хозяина? А я-то думаю, что за голожопый горец тут светит своим хозяйством…

Дамы стушевались, переглянулись, повисла пауза. Не узнать этот голос и эту манеру было затруднительно. Патрик обернулся — и вот они, в полной красе… сам Ангус, его братец Джордж Дуглас Питтендрейк и бывший провост Эдинбурга Дуглас Килспинди Серая сталь со своей неизменной усмешечкой на тонких губах. А также ведьма Хоппар, бывшая леди-казначейша, вместе с дочерью Ангуса от старой королевы Маргариты. Все черти ада в ряд! Но Ангус помнил пылкого мальчишку и обратился к нему соответственно, а обернулся-то к графу уже бывалый рейдер, с доброй закалкой приграничного разбоя и двух лет тюремного одиночества…

— Далась же вам моя задница, дядя Ангус, — отвечал Босуэлл спокойно, чуть укоризненно. — Неужели вы испытываете к ней греховный интерес?

Молодая девушка, укрывавшаяся за широкой спиною Ангуса, залилась румянцем. Темные глаза, продолговатое породистое лицо, лишенное привлекательности даже сейчас, в юности, длинный фамильный нос, который с неизбежностью выдает в ней кровь Дугласов… Босуэлл окинул ее взором, а после молвил, обращаясь к Ангусу:

— А дочка-то как подросла, дядя!

А, затем, непосредственно к Маргарет:

— Леди, желаете познакомиться поближе?

И улыбнулся ей.

Так улыбнулся, словно не было возле девицы взбешенного отца, плотной стены кинсменов, словно никого сейчас не было, кроме них двоих, словно в уединении спальни уже совлекал с нее, трепещущей, последний покров… и по тому, как брызнули злые слезы из глаз Маргарет Дуглас, понял — ощутила, сучка, и захотела.

Том Сеймур восхищенно присвистнул. Такого представления видеть ему еще не доводилось. Арчибальд Дуглас изменился в лице, рука Питтендрейка легла на дагу за поясом, глаза Килспинди блеснули льдом.

— Ты, похотливый ублюдок! Я тебя своими руками охолощу, посмей только подойти к моей дочери ближе, чем на десять футов!

Белокурый со лживых уст своих снял, послал девушке воздушный поцелуй:

— Не слушайте его, прелесть моя, я к вашим услугам… когда пожелаете. Пошли, Том, — кивнул он Сеймуру, — драки не будет, а жаль.

Если нельзя выбить противника из круга, проще отступить, пока он совершенно невменяем от злости.

— Зачем так кричать, Арчибальд, — глядя Босуэллу вслед, очень спокойно произнесла Изабель Хоппар, — он все равно вас не слышит. Пойдемте, леди Маргарет, вам надо прийти в себя после этого безобразия.

Маргарет Дуглас вскоре вернулась к своей подруге и двоюродной сестре Марии Тюдор, всячески оберегаемая семьей от любого соприкосновения с Белокурым, двор, избегнув угрозы потницы, вернулся в Уайтхолл с приближением осени, и сам Патрик Хепберн собирался вернуться домой не позже сентября — с полным удовлетворением от праведных трудов при особе Генриха Тюдора.

— Он здесь!

Если Босуэлл не испытал сердечного тепла при встрече с кровным врагом, то об Ангусе можно было сказать тоже самое. Граф Ангус, бывший всесильный регент Шотландии, пылающее сердце Брюса в гербе, оторванный от всего самого дорогого, развенчанный из некоронованного короля долин, утруждающийся жалкими рейдами на Шотландию во главе английских войск… Бог ты мой, как низко падение, как глубока бездна!

Питтендрейк, стоя у камина, барабаня пальцами по резной доске ширмы, промолчал было, но брат слишком очевидно ждал ответа. И согласился, с легким неудовольствием:

— Да, он здесь. Так нам-то что с того?

Четыре года минуло с разгрома Дугласов, с момента сдачи Танталлона, когда беглецы отправились сперва в английский Бервик, а потом и дальше на юг. Первые месяцы именно Питтендрейк, как проклятый, метался между кабинетом английского короля и его же приграничными крепостями, искал верные слова, ведущие к примирению, диктовал Беллендену оправдательные речи для шотландского пэрства… потом сорвались переговоры, потом король Джеймс провел осуждение на измену через Парламент, потом был заключен мир с Англией… без них! Их сбросили со счетов, вычли из условий, словно никогда и не было на поле фамилии Дуглас! И никакие усилия переговорщиков, послов Генриха, никакие козни, поднимающие на бунт рейдеров Приграничья, никакие договоренности с былыми союзниками не спасли. Питтендрейк хмурился. Блестящий щеголь поизносился на чужбине, в полноте его больше не было прежнего сытого, уверенного здоровья, напротив — первая седая прядь серела у виска. Думал он сейчас, насколько уверенней было бы их положение в Англии, если бы брату хватило осмотрительности и до сей поры оставаться мужем Маргариты Тюдор… Да что в Англии, и самой Шотландии не было б тогда нужды покидать, независимо дерзости Хепбернов. Но хмурился не один Питтендрейк, жизнь зависимая и стесненная не улучшила характера и старшего брата, Ангус вспылил:

— То есть как — что? Ты видел, как он смотрел на Марго⁈

— Видел, да, — Питтендрейк поморщился. — Подонок.

— Далеко не уйдет… мало ли в Саутуорке клоак, чтоб заманить молодого дурака.

Дуглас Килспинди только протянул руку, а супруга уже вложила в нее бокал с теплым питьем:

— Позволь напомнить тебе, — сказал Серая сталь племяннику после нескольких глотков, голос его звучал глухо от грудной болезни, — что ты вновь ставишь под угрозу наше положение, ведомый слепой враждой. Однажды эта манера уже оказала тебе — и нам — плохую услугу.

— Положение, вот как? Если ты считаешь нынешнюю нашу жизнь «положением»…

— Уж какая есть. Думаешь, ты так необходим Генриху, Арчибальд? Ты уже изгнан из Шотландии, тогда как Босуэлл, если письма не врут — один из самых приближенных людей к Стюарту, в его руках — половина Границы, несмотря на два заключения… он, стервец, ловок. И именно он сейчас нужен Генриху. Конечно, первый советник Тюдора по делам шотландским теперь ты, но Босуэлл может предложить больше. Тебе не удастся убрать его открыто, не повредив тем самым отношениям с королем.

— Открыто — допустим. Но почему непременно открыто? Изабелла, не найдется ли у вас верного средства?

— Бог ты мой, Арчибальд, зачем? — леди подняла глаза от вышивки напрестольного покрова. — Я напишу сыну.

Прежде лорда Килспинди Изабелла Хоппар побывала замужем за королевским мануфактурщиком Робертом Мобреем, и молодой Эндрю Мобрей, продолжавший дело покойного отца в Лейте, собственно, приходился ей не сыном, а пасынком, но родной матери не помнил и отношения с мачехой сохранил самые добрые.

— К моменту, когда граф Босуэлл вернется в Эдинбург, а то и раньше, король Джеймс будет осведомлен, где именно наш добрый друг провел лето. Ведь Босуэлл наверняка объявился в Лондоне без позволения сюзерена, оттого и свита его малочисленна, и носит он цвета своего кузена Хантли.

Ангус помолчал, кивнул, Питтендрейк кликнул слугу, велел прибавить свечей, эля, нести обед. Пока йомены выполнят весь церемониал в трапезной, у четверых, сильных своей волей и своей ненавистью, есть около получаса на беседу. Четверо отправились в изгнание — пожизненно, но там, на родине, оставалась пятая.

— Что пишет Дженет?

Свою сестру Элизабет Хей граф Ангус по заслугам считал безмозглой курицей, но вот Дженет, зеленоглазая Дженет Лайон… благодаря вдовой леди Глэмис братья Дуглас и в Англии были вполне в курсе событий при дворе Джеймса Стюарта.

— У Дженет сейчас довольно хлопот не только из-за нас, но из-за Скипнесса. Едва она вышла за него замуж, как король решил устрашить горцев. Аргайл пошел под опалу первым, Ковдор принес повинную, будучи ни в чем невиновен…

— В точности как Босуэлл, — заметил Питтендрейк.

Ангус поморщился:

— Да не поминай ты его, Христа ради, Джордж, до сей поры тошно. Изабелла, отпишите Джен, чтоб впредь была осторожнее. Драмланриг передавал, король живьем готов съесть любого, кто верен нашему дому. Если так пойдет дело, ее не защитит даже Скипнесс. Он круто повел дело, мой бывший пасынок.

— Желал бы я большей жалостливости каменному сердцу короля, даже не ради нас самих, — отозвался Серая сталь. — Не делай глупостей, Арчибальд. Марго в полной безопасности, а иного повода для ссоры я сейчас не вижу. В сентябре ты ведь сам заявишься к нему домой, не так ли? Король дал добро?

— Король дал добро, — кивнул Ангус, — выходим из Бервика.

Огромный рейд под тысячу численностью готовился осенью выйти под командованием графа Ангуса из Нортумберленда в Ист-Лотиан.

— Ну? — слабый, светлый взгляд, который вполне объяснял данное Килспинди королем Джеймсом прозвище, холодяще коснулся обоих братьев. — Тогда в чем дело, ребятки? Утопить в крови, в собственной его постели, в родовом гнезде… что может быть слаще для Дугласа?

Опершись на руку жены, Килспинди тяжело встал из кресла, покинул комнату.

Но терпение никогда не входило в число добродетелей графа Ангуса.

От века Темза несет свои воды к Северному морю, несет она, помимо вод, и все, что желательно утопить навечно, скрыть навсегда.

— Не ходили бы, ваша милость, вдоль реки… сыро, да и неблагополучно об этот час.

Его милость не оглянулся, бросил через плечо:

— Брюзжишь, как старая баба, Йан.

Спешившись, быстрой, легкой походкой направился вниз от Стрэнда, проулком через дворы Тэмпла, туда, где в зелени неслись крики прачек, где лодки упругими боками бились о пристань на мелкой волне. Его милость под вечер желал в Саутуорк, пренебрегаяобходным путем по мосту Блэкфрайерс. Горец прибавил шагу, устремляясь за ним вслед, махнув рукой кинсменам, и вовремя — сразу за Иннами, из тени близ трактира скользнули трое, и МакГиллан успел снять того, кто зашел Босуэллу в незащищенную спину, а Тернбулл, человек-гора, приложил следующего в хлипкий забор заведения. Схватка была грубая и короткая, оставившая на поле боя первого из нападавших, которого заколол сам граф. Шотландцы прожили при дворе Тюдора два месяца в полной безмятежности, хотя МакГиллан брал на заметку любого незнакомца, кто подходил к графу ближе, чем следует — и все было спокойно, но вот, стоило лишь вернуться с севера Ангусу… Его милость утер взмокший лоб манжетой сорочки, светлая прядь налипла над бровью, отвел ее от глаз раздраженно:

— Сукины дети…

Йан МакГиллан возмущенно сопел. Граф уперся сапогом в плечо парня, перевернул мертвеца — так и есть, даже нашивку дублета не спороли, тщеславная наглость прежних королей долин, вот оно, пылающее сердце в эмблеме.

— Ваша милость, куда девать-то?

— В воду. Пожалуй, нам пора домой.

Хэмиш Тернбулл по прозвищу «Молот» отволок тело вниз, к берегу, вдвоем с МакГилланом они отправили бедолагу в последний путь.

— Оно верно, ваша милость, нечего шляться в этаких клоаках ближе к ночи…

— Домой в Шотландию, Йан.

Представление королю напоследок в личных комнатах Его величества… что за манера у высших мира сего трепать его по плечу, как мальчишку? У леди Анны такое лицо, словно ее вот-вот вывернет, уж не тяжела ли на самом деле? — а затем уже настоящий, действительный разговор по делу. Томас Кромвель говорил долго и нудно, граф тем временем лениво изучал подробности меблировки его кабинета — резьба по мореному дубу, и впрямь, недурная — затем, столь же отвлеченно, подробности костюма собеседника. Когда же ему надоело пересчитывать звенья широкой нагрудной цепи, переливающейся блеском эмали поверх мантии, почти наверняка — дар короля за какую-нибудь особенную государственную подлость, с полуслова включился в беседу:

— Прошу прощения, сэр, но я не подписываю никаких бумаг.

Кромвель поднял на Босуэлла маленькие темные глазки, безгубый рот его — широкая и тонкая черта на белом булыжнике лица — сложился в усмешку:

— Как же прикажете тогда верить вам, граф, если вы не желаете закрепить свою службу Его величеству пактом о лояльности? Ведь одного короля вы уже предали…

— Можете не верить, — разрешил Патрик Хепберн. — Вполне достаточно платить.

Кромвель возвел очи горе, потом посмотрел на дерзкого северянина:

— За что же вам, в таком случае, платить?

— За возможность, — бессовестно отвечал тот. — За открытую рану в подбрюшье Шотландии, через которую вы всегда сможете пустить соседу кровь. За мою готовность отворить вам границу в случае необходимости. За то, что в непосредственной близости к Джеймсу Стюарту — а кузен Джейми питает ко мне трудно объяснимую привязанность — у вас каждую минуту будет человек, готовый нанести удар в спину… и разве это не стоит нескольких жалких сотен фунтов?

Томас Кромвель промычал нечто невразумительное. Шотландец, скотина, был прав, но сразу соглашаться не хотелось.

— Теперь о пакте, — развивал свою мысль племянник епископа Брихина. — Не то, чтобы я ценил свою подпись на вес золота, но… я ценю ее гораздо дороже. Чтобы долго служить Его величеству Генриху, я должен жить долго. Сейчас наш король раздражен на племянника, но если наступит день, когда он вдруг испытает к Джеймсу сердечную приязнь, скажем, выдаст за него замуж леди Марию, и оба королевства объединятся в дружбе и согласии, что тогда? На руках у Джеймса окажется подписанный мною пакт, в качестве предсвадебного подарка от дяди, а я, знаете ли, уже проводил время в тюрьме в ожидании казни… удовольствие так себе, желаю вам, сэр, никогда не испытать оного. Скажу больше, мне нужна не только долгая жизнь на родине, чтоб верней служить Его величеству, но и добрая слава в глазах шотландского короля. А потому предупредите ваших псов, особливо графа Ангуса — на моем куске границы им пощады не будет… кроме тех, касательно коих придет отдельный приказ Его величества короля Генриха.

Босуэлл поднялся на ноги и, перед тем, как покинуть кабинет, обронил небрежно:

— Деньги уместней всего передавать через барона Дакра в День перемирия.

Томас Кромвель с весьма красноречивым выражением лица проводил его взглядом.