Его преподобие Брихин дважды в неделю ужинал с теми из горожан, кто отличался особенно щедрыми дарами церкви — железный Джон у себя дома соблюдал все условности и был душою лучшего общества. Сегодня он принимал провоста, двух-трех купцов-мануфакторщиков, присутствовали также настоятель церкви Девы Марии, пара джентльменов-землевладельцев, местный адвокат. Были за столом и дамы, кузина одного из купцов, недавно овдовевшая, пришедшая вместе с теткой, супруги почтенных горожан, две дочери адвоката. Помянув добрым словом госпожу Джоанну, Патрик попытался угадать среди этих дам дорогих шлюх, но не преуспел. Зато епископ так несомненно смотрел на смущающуюся молоденькую вдову, был столь внимателен с ее тетушкой, так умело мешал бархат и мед в голосе, что его милость Босуэлл с трудом прятал улыбку в кубке с вином — дядя сегодня явно ночует не один. Чтоб попортить ему настроение и, чем черт не шутит, перебить дорожку, Босуэлл дольше всех оставался в зале, любезничая с дамами, когда его преподобие уже отправился в часовню — наступил час вечерней молитвы Джона Хепберна, попросившего племянника занять гостей. Тетка, старая сводня, вся извертелась, как в аду на сковородке, пытаясь посчитать чистую прибыль: епископ обладает большей властью в городе, чем этот приезжий, но зато племянник Джона Хепберна и моложе, и вдвое красивей… но с тем-то она уже сговорилась на цену за ночь! Позабавившись в свое удовольствие терзаниями корыстной бабенки, Патрик поднялся к себе, распахнул дверь в спальню — и тотчас обнажил дагу, прежде, чем узнал фигуру, услыхал знакомый голос:
— Глупости-то брось, дорогой мой, я сейчас безоружен…
Брихин и не думал проводить время в молитве, он и не взглянул на графа, стоя у стола, внимательно изучая лист бумаги. Белокурый вернул клинок в ножны, медленно спросил:
— С каких это пор, ваше преподобие, вы читаете мои личные письма?
— В моем доме я читаю все письма, хоть самого короля, — не смутясь, отозвался Джон Брихин. — А не хочешь, чтоб я прочел сразу — пиши молоком или лимонным соком. Что ж, теперь ты полностью наш, — продолжил он, неожиданно для племянника, с глубоким удовлетворением, — вероломство и предательство для настоящего Хепберна — вторая кровь в венах… самое сладкое даже не любовь женщины, а измена хозяину.
— У меня нет хозяина!
— У тебя есть хозяин. Назови его — господин, если уж тебя коробит первое, правдивое слово. И что бы ты ни делал, как бы ни держал себя с ним, он всегда станет держаться только за эту идею, своего господства. Просто потому, что твои земли, титулы, должности — суть его прихоть. Это сассенахи выбили из короля Джона хартию вольности для баронов, у нас-то ничего подобного не было… правда, и королей, как следствие, у нас убивали чаще. Так что твоя задача — при всей иллюзии полноты над тобой королевской власти стать настолько свободным, чтоб не слишком-то от нее зависеть.
— Что-то в Сент-Эндрюсе, в Стерлинге… даже в Босуэлл-корте, в те дни, когда мы стояли против Ангуса, вы не говорили мне ничего подобного, — усмехнулся Патрик.
— Так и задача тогда была другая, — также, с усмешкой, отвечал ему Джон. — Ее мы выполнили, теперь в ходу следующая… но не жди, что я стану тобой руководить. Это была твоя идея — сам в нее и играй. Пожалуй, разве что помогу тебе немного, если случится нужда или охота.
— Вас даже не удивляет… — начал слегка озадаченный Патрик.
— Меня вообще ничто не удивляет, — оборвал его дядя, — после того, что ты выдал королю… кроме того, что ты остался в живых. Твою голову спасли покойный Роберт, мир праху его, и причудливые вкусы Джеймса Стюарта. Как видно, он в самом деле к тебе привязан, что, безусловно, облегчит тебе и обольщение, и убийство.
Его взгляд несколько смягчился, а потом Патрик углядел в железном Джоне нечто, до такой степени чуждое епископу, что не поверил себе самому… сочувствие? горечь?
— Похоже, ты проживешь недолго, парень. Поэтому твой долг, как Босуэлла, перед нами — жениться и сделать себе нескольких наследников, до того, как тебя убьют в Лиддесдейле или обезглавят в Эдинбурге.
Железный Джон Хепберн Брихин умер год спустя смерти племянника, ошибившись только в причине его ухода.
— Какую завидную участь вы мне прочите, ваше преподобие, — ухмыльнулся Белокурый.
Отъезд Патрика на границу Брихин и Босуэлл отметили камерной, по-родственному теплой оргией, с переменой дам и совместными утехами.
И именно Брихин подал матери мысль, что молодого Босуэлла надо бы женить, пока не поздно.
Шотландия, Лиддесдейл, лето 1531 — зима 1532
Он вернулся в Хермитейдж, как волк — в свое логово, и новая слава летела за ним по пятам от самого Эдинбурга. Если Босуэлл виновен во всем, в чем сознался — как мог король простить его, ведь место ему на плахе? А если невиновен, то где справедливость?
Рейдеры Лиддесдейла приветствовали его столь единодушным ликованием, что замершее сердце графа даже отогрелось немного. В их глазах он-то был явно невинной жертвой королевского произвола: Джеймс не усмирил границу, ибо усмирить ее можно было, только разрушив все воровские логова до основания, он ее обескровил на скот и деньги, а уж такого подлинный приграничник не простит никогда никому, хоть королю, хоть самому дьяволу. Поговорив с Болтоном, Патрик уяснил себе, что от старшего дяди ему тоже нет нужды особенно скрываться.
— Тут за последние два года все замарались, — сказал ему кастелян Караульни, — Джонстоны вчистую на английском жалованье, иначе откуда набрались бы гонору постоянно задирать твоего отчима? Хоум порой берет мзду с английского короля, Керры давно берегов не чуют… никто не удивится, если ты поступишь также.
— Вряд ли я поступлю также, дядя, — отвечал Босуэлл, припоминая своих людей, повешенных Вестморлендом, и пепелища с трупами женщин и детей, остававшиеся после набегов шайки Бастарда Додда. — Я поступлю по-иному.
— Так я тебе про то… но продаться Тюдору и ничего не предложить взамен — та еще дорожка, как бы не оступиться, — и Болтон выразился конкретнее. — Надо брать пример с баб. Не те шлюхи, что дают за деньги, а те, что за деньги не дают.
— Значит, будем брать с них пример, — улыбнулся Белокурый, ничуть не смутясь.
Он вообще пересмотрел в себе все причины для смущения.
Пока он мчался в Долину, было время поразмыслить, и та ненависть, что нестерпимо горела первым ожогом шкуры, теперь подернулась пеплом, остался циничный азарт игрока. То же, что именно сказал ему Брихин: вот сам и играй. Он будет верен Джеймсу Стюарту на словах. Он будет любезен и обаятелен с королем, слава Богу, этого добра ему не занимать. Но столь же любезен он будет с его английским дядей, и ровно в той же мере верен Тюдору. В конце-то концов, жизнь у него одна, даже если следующая — жизнь вечная, а потому собственная выгода — единственное, на что можно опереться в разгар житейских бурь. Собственная выгода и здравый смысл. Воистину, следовало бы внести в свой герб этот девиз.
Два сокрушительных рейда Босуэлла в английские земли вернулись с большой добычей, и это только на проживу, двадцать тысяч, данных за его голову Брихином, он еще не начал возмещать, но — дайте срок! На Дне перемирия в летнее солнцестояние лорд Дакр приветствовал его, как родного, и долго сочувствовал горестям, испытанным в столь юном возрасте… король Генрих, сказал он, желал бы узнать о них подробнее. О, конечно, южные твари с восторгом ухватились за одну только идею — Хранитель шотландской Марки, лорд-адмирал, кузен короля, хозяин Долины и запирающей ее Караульни… это был бы щедрый подарок. И, выждав осень в новых раздумьях, по белому снегу начинающейся зимы он пустил, как ловчего сокола, отравленное желчью письмо по ту сторону границы, через своих ребят Ридов — и письмо далеко на юге легло на стол королевского кабинета в Лондоне, в Уайтхолле. В декабре Хепберн вышел из Хейлса с небольшим отрядом кинсменов и, перейдя замерзшие перевалы в Чевиотах, спустился в долины Нортумберленда и направился в Алнуик, приняв любезное приглашение Генри Перси, которому, вероятней всего, велел разведать обстоятельства сам король.