— Ваш племянник может получить помилование, милорд Брихин… не говорю — получит, но…

Во имя пяти ран Христовых, он слышал эти слова столько раз, что ими можно было бы вымостить Королевскую милю от скалы до Сент-Джайлса! Но выслушал вновь ту же ложь с самым прочувствованным выражением лица. Джеймс Стюарт откинулся на спинку кресла, пальцы его уцепились за подлокотники так, что побелели ногти.

— Он принесет мне клятву верности… повторно!

— Не вижу к этому никаких препон, Ваше величество, — поспешил согласиться Брихин.

— Молчите, епископ! — рявкнул король. — Вероятно, вы не поняли еще, что разговариваю с вами я сейчас исключительно в счет ваших прошлых заслуг! Поэтому потрудитесь выслушивать короля с молчанием и в смирении, милорд, что куда более пристало духовному лицу, нежели развязность, свойственная всей вашей породе…

Джон Хепберн стоял перед ним, внимая с невозможной почтительностью, слегка склонив голову. Это позволяло железному Джону не глядеть в лицо государю — ох, не следовало глядеть в лицо государю с таким-то выражением глаз!

— Итак, граф Босуэлл даст мне второй оммаж, — холодно и яростно диктовал Джеймс. — Добровольно, на паперти перед Сент-Джайлсом, после прилюдного покаяния в соборе, облаченный в одну грубую нательную сорочку, как надлежит грешнику и изменнику, и пусть руки его будут связаны в знак того, что он, тупица, осознает, наконец, что есть моя воля! И только после его искреннего и полного покаяния в грехах я приму решение, милорд Брихин. Не обещаю, что и в том случае сохраню графу жизнь. Вам даю право донести до графа Босуэлла мою милость. После чего в течение суток вы покинете Эдинбург и отправитесь на постоянное жительство в епархию, иначе мне придется с прискорбием уведомить Его святейшество Папу, что обязанности епископства в Брихине вас чрезмерно утомляют!

Что же это за связь такая, думал Брихин, покидая личные комнаты короля и направляясь в тюрьму, противоестественная, жаркая, порочная, неразрывная, что за чувства их сталкивают теперь, Босуэлла и короля… короля, в особенности. Откровенно говоря, Джон Хепберн предполагал, какие, но именно потому предпочел бы, чтобы король просто взял деньги. Брихин спускался в тюремные коридоры в самом неприятном расположении духа.

Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, Сент-Джайлс, март 1531

— Я, Патрик Хепберн, бывший граф Босуэлл, бывший лэрд Лиддесдейл, бывший лорд Хейлс и барон Крайтон, признаю: виновен во многих грехах перед государем моим, Джеймсом Стюартом, и вот мое покаяние, во имя Господа нашего Иисуса Христа и матери его Непорочной Девы Марии…

Фунтовая свеча подрагивала в руке, которая никогда не дрожала с клинком, расплавленный воск стекал на кожу, но он не чувствовал боли. Как не чувствовал ледяного, обжигающего влагой мартовского ветра на теле под длинной рубахой кающегося, холодного пола церкви — босыми ногами. И только одно поддерживало Патрика в этот миг — клятва на Библии, данная всеми тремя дядьями, что они любой ценой помогут ему бежать в случае, если король снова солжет сынам Белой лошади.

— Милостью Его величества будучи вознесен на вершину власти, я употребил свою мощь во зло. Пред господином моим королем виновен я в гордыне, алчности, сребролюбии, дерзости, непокорстве и в обмане его, моего господина, доверия… mea culpa! Я виновен в том, что нарушил данный ему оммаж и вверг моего господина в крайние тревогу и беспокойство. Я виновен в том, что, вместо учинения покоя и довольства, сеял на вверенных мне землях среди мирного люда раздор и бесчинство… mea maxima culpa.

Слова покаяния зачитывал вполголоса викарий Сент-Джайлса, преклонивший колени рядом с графом, а Босуэлл повторял их громко, голосом бесчувственным и почти неживым. Он понимал, что сломлен — и собственной слабостью, и уговорами Брихина, который цинично использовал против упрямого племянника слезы лучезарной Агнесс. И себя, и епископа он ненавидел в этот момент ничуть не меньше, чем Джеймса Стюарта, восседавшего сейчас на хорах собора, жадно ловившего каждый звук, срывающийся с его губ. Лицо Белокурого было бледным, словно у мертвого, волосы, нестриженные два года, спутанной волной скрывали склоненное лицо, и оттого придворные судачили с одобрением о глубине его раскаяния, но они не видели выражения бешеных глаз… Перед Сент-Джайлсом специально соорудили помост, аккурат возле старинного креста, у которого он сам когда-то, воистину в другой жизни, открыл охоту на Дугласов — чтобы король не изволил пропустить ни единой сцены этого превосходного представления. Выйдя из-под сводов Сент-Джайлса, Хепберн прищурился — ярко-синее весеннее небо резало роговицу, и слезы, на миг выступившие на глазах, были бальзам душе Джеймса Стюарта. А он, Белокурый, бывший король холмов, признал все — все, что от него потребовали, произнес все лживые слова, что шептал ему викарий, во всем покаялся, особливо — в том, в чем точно не был виноват, он отказался от титулов, имений и должностей, он прилюдно облек себя позором, он полностью предал себя на милость вероломного господина, как есть — босой, с непокрытой головой, в одной рубахе, и руки его связаны в знак полного, рабского подчинения. Казалось, здесь был весь двор Джеймса, несмотря на влажную, ветреную погоду, на пронизывающий ветер, на серые, набегающие с юга тучи в покамест сияющем небе. Все явились посмотреть на унижение Дивного графа, как некогда все позавидовали его дерзкой фортуне.

— Я, Патрик Хепберн, приношу тебе, Джеймс Стюарт, мою жизнь, честь и верность, ежели ты вновь пожелаешь их принять, и да будет во всем твоя воля, как моя, ибо ты есть мой единственный господин, покуда я жив…

И Патрик Хепберн был не просто унижен, но раздавлен в прах земной, когда нескончаемо долгие мгновения стоял на коленях, склонив голову, на помосте перед королем, ощущая на себе липкий взгляд светлых глаз Стюарта, открытый как поношениям толпы, так и мартовскому ветру, заметный и уязвимый для любого придворного насмешника, для любого врага, из который больший, горший сидел перед ним в парадном резном кресле, завернувшись в теплый плащ с песцовой опушкой, и молчал, молчал… Молчал, как тогда, в Стерлинге, в момент первой присяги, взвешивая в руках старинный меч Хепбернов, и думал — Патрик готов теперь был душу продать за это, озаренный внезапной догадкой — ровно о том же самом.

Казнить или помиловать.

Он уже тогда готовился предать своего вассала, когда принимал оммаж, когда целовал, Иуда. Так о какой верности его, Патрика Хепберна, могла идти речь, если сюзерен первым злоумышлял на него, если поток милостей был отравлен в самом источнике? Он опасался поднять на короля глаза, чтоб не быть уличенным в огромной ненависти, терзающей его душу. Ибо теперь хотел выжить и отомстить.

Те несколько минут, казавшиеся ему часами, пронеслись быстро, но Джеймс Стюарт насладился ими сполна. Король сошел с кресла, скинув с себя плащ, проведя кончиками пальцев по склоненному загривку кающегося, ероша волосы, как шерсть присмиревшему псу — так что Хепберн помимо воли вздрогнул.

— Вот таким я тебя люблю! — сказал он Белокурому, жестом поднимая того с колен.

Весьма кстати — графа трясло не столько от холода и усталости, но от злости. Таким — униженным и ничтожным, со связанными висельной пенькой запястьями, совершенно беспомощным. Да будь ты проклят, кузен!

Темный взор канцлера Данбара впился в его лицо, в толпе ближних лордов короля прошел ропот, на физиономии Хантли застыло очень сложное выражение, краем глаза Хепберн поймал сочувствующий взгляд Арранского бастарда.

— Покорность очень тебе к лицу, — продолжил король, — а смирение пред государем так и вовсе никому не вредило.

Они стояли теперь в футе друг от друга, Хепберн вынужден был посмотреть на врага… и был поражен до глубины души. Король улыбался ему, как прежде, словно все, произошедшее между ними, было короткой и приятной шуткой.

— Я прощаю тебя и принимаю твое покаяние, твою жизнь и верность, которые ты предлагаешь, — объявил Джеймс Стюарт для всех и прибавил вполголоса. — Кровь Христова, ну ты и дурень, кузен. Еще немного — и пришлось бы тебя казнить. Вот была бы умора.

Слова Джеймса отдавались в голове гулко, как говор в пустом доме, голова болела, происходящее представлялось, словно в тумане. Если бы не слабость от нервного истощения, бешенство кипело бы в каждом волокне его тела. Джеймс говорил это на виду у всего двора, пять футов до остолбеневшего Хантли, до ошеломленного лягушонка Аррана, и руки, руки связаны, и никакой возможности добраться хотя бы до ножа!

— Такого красавчика, — произнес король, улыбнувшись, — и под топор… Ты что же думал, я уступлю?

Поманил ближе, вглядывался в кузена, с нежностью изучая приметы перенесенного страдания, физического и душевного. До мелочей мог рассмотреть Патрик Хепберн своего государя, и плотное золотое шитье колета, и жесткие складки крахмального воротничка, и богатый бархатный боннет над длинным треугольным лицом… лишь бы не смотреть именно в лицо, не выдать себя при виде нежной, ускользающей усмешки, веснушек на скулах, светлых льдистых глаз.

Джеймс Стюарт повзрослел и нагулял силу за эти два года, пока Патрик Хепберн гнил в тюремной камере, послужив камнем в фундамент его величия. Король склонил голову к плечу, весьма удовлетворенный увиденным, повернулся на каблуках, отошел, уселся обратно в кресло:

— Патрик Хепберн, граф Босуэлл, твое раскаяние тронуло мне сердце, и подлинный господин должен быть милостив к слугам своего дома. Ты прощен в твоих винах и восстановлен в землях и титулах, да не преступишь ты моей воли впредь! Отныне ты вновь — хранитель Средней марки, лэрд Лиддесдейл, граф Босуэлл, барон Крайтон, лорд Хейлс, великий лорд-адмирал Шотландии… — и протянул руку для поцелуя.

На коленях ползти, и приложиться едва-едва, и удержаться, и не вцепиться зубами.

— Он до сих пор его любит! — возмущенно шепнул молодой граф Арран брату, Джеймсу Финнарту. — Он любит его больше всех, больше, чем меня!

— Он не любит никого вовсе, не обольщайся, — отвечал ему Арранский бастард, — ни тебя, ни его, тем более… кроме себя. Любить только себя — самое естественное для короля дело.

Босоногий, в исподней рубахе, трясущийся от холода и сердечной боли, жалкий донельзя стоял пред взорами всего двора первый барон Приграничья — как напоминание, что всякий может быть и вознесен, и поражен одною и той же дланью, волею короля. Тысячи жал язвили открытую рану его души… и наследное адмиральство — как возмещение за два года в тюрьме. Прощен… Вот только ты не прощен в своих винах, Джеймс Стюарт, думал Белокурый, вновь опустив глаза вниз, до крови прокусив губу — только этот железный вкус во рту да дядюшкин постулат, что всему свое время, останавливал его от того, чтобы кинуться на короля в припадке холодной злобы.

— Финнарт, освободите моего кузена от этих позорных уз…

Все еще не поднимая глаз, он видел, как лезвие даги Арранского бастарда втиснулось между ладоней, врезалось в тугую веревку.

Толпившиеся в отдалении кинсмены наконец окружили своего освобожденного графа, Уилл Ролландстон накинул на заледеневшего племянника плащ, «нью-хепберн», алый, как свежая кровь, окутал его с головы до ног. Патрик не мог понять, отчего так холодно — от босых ли ступней на камнях Королевской мили, где всего лишь два года назад умирали его люди во славу короля, или от нестерпимой ледяной ненависти, выжирающей душу изнутри. Из него ушел огонь страсти, остался только blood feud, кровный расчет, и память, долгая память… Он молча терпел, почти не шевелясь, покуда МакГиллан сноровисто одевал своего лэрда, как мертвого. Глаза его были пусты, он глядел прямо перед собой, кажется, даже не понимая, что все закончилось, что его уже не вернут в камеру, что заключение позади. Но даже одетым Белокурого била дрожь. Он был равно мерзок себе и беспомощен в переполнявшей его ненависти и скорби. Но когда дядя взял его за плечи, чуть встряхнул… на Ролландстона обратились черные от злости провалы глаз на худом, бледном лице. Лорд Уильям аж крякнул, едва не отступив в сторону, и вместо того сказал:

— Можешь держаться в седле?

— С чего бы то — нет? — спросил его Белокурый. — Я ведь не мертв. Но и в том случае меня просто положат поперек седла…

Ролландстон усмехнулся в бороду. Это Хепберн. Это первый из Хепбернов.

— Куда тебя отвез… то есть, куда ты поедешь?

Патрик молчал, смотрел на небо, щурился на голые ветви деревьев. Все это было знакомо, но очень непривычно. И ощущал он себя, если уж честно, слабым, как дохлая кошка.

— На север. В Брихин.

Ну да, подумал Ролландстон, это предсказуемо.

И в самом деле отвез графа Босуэлла к брату.