Шотландия, Мидлотиан, Эдинбург, январь — март 1531

А потом он вообще перестал спать по ночам. Время сливалось в одну клубящуюся массу и облепляло глаза и уши — голосами и лицами. К нему приходили люди — и те, кого он видел раз в жизни, и те, кого любил, кого убивал. Здесь был старый Джон Хепберн, угасающий в кресле напротив камина, утомленный долгой жизнью, изливающий на внимающего потомка фамильную ненависть и алчность, не кротость, нет. Здесь были Пегий Пес Дуглас, и Роберт Эллиот, и Берк Маршалл — последний за минуту до того, как окончательно сдохнуть. Было бесчисленное множество Армстронгов, начиная от Джона Полурылка до растерзанной Джобом девочки. Был безымянный мальчишка-рейдер, самый младший в команде Берка, почти наверняка зарезанный Эллиотом в погоне возмездия. Здесь был Руперт Хепберн тоже — вот дьявол! — с петлей на шее! И даже Додд Бастард, еще не запытанный ими вконец, когда глядел на дядю с пониманием неизбежности в глазах. «Ты, Болтон…» — вновь говорил он, и напрасно было ему объяснять, что только имена у них одинаковые, что это не Белокурый засаживал ему в развороченный живот раскаленную кочергу — он не слушал объяснений, он улыбался, и из разорванного рта его ползли розовые, жирные черви. Ночь за ночью в сумерках приходили люди — не всегда с искаженными местью лицами. Они могли просто собраться возле ложа и смотреть, смотреть на него долгими часами своим мертвым безучастным взглядом, даже если снились ему — живые. И тогда черти начинали завывать и похохатывать, наползая из-под кровати, окружая постель, голосами, полными чудовищного злорадства. Но звучали они, только когда он опускал голову на тюфяк, закрывал глаза — а стоило снова сесть, и вопли адского воинства прекращались. Он перестал ложиться вовсе. Некоторое, недолгое время помогал молитвенник, пока Патрик не запустил им в особенно развязного черта, который смердел ему в лицо, оголив толстый, зловонный зад. Большую часть времени он теперь просиживал, прижавшись спиной к стене, завернувшись в плащ, глядя в одну точку. Иногда ему удавалось поспать днем, но чаще сон не шел в его голову вовсе, а потом в одну из полночей он увидел самого. У дьявола было пустое черное лицо, он занимал собой половину камеры и держал в руках Библию. Сердце Белокурого пропустило удар, он понял внезапно, что болен — много дней подряд болен от страха смерти, небытия, и от осознания собственной неизбежной смертности.

Дьявол привел с собой женщин.

Сперва это были хорошо знакомые дамы, столь же хорошо одетые и воспитанные, но они затем скидывали с себя одежду и предлагали себя графу в немыслимых позах. Это было нестерпимо смешно, и он смеялся, до тех пор, пока не пришлось отбиваться от них всерьез. Они шептали скабрезности, проникая в ушную раковину острым, словно змеиным языком, расписывая, как позволяют любить себя не только своим кавалерам и мужьям, но и слугам, и животным. Повсюду на себе Патрик чувствовал их липкие руки и губы, они оставляли на коже ощущение прикоснувшейся лягушачьей лапки и холодили даже через одежду. Пришла к нему госпожа Джоанна, ныне покойная от потницы, насмешливо рассказавшая, что соблазнила его по наущению сатаны. Пришла старая Маргарита Тюдор, поставившая его на колени и грубо использовавшая для своего удовольствия. Пришла и доброжелательная, словно матушка, черноглазая и горячая леди Элизабет Скотт, сотворившая с ним такое, и вспоминать-то о чем было омерзительно. Приходили служанки и трактирщицы без числа, все Мэри и Дженет, когда-либо поваленные им на солому, придворные дамы и босоногие девчонки Границы, женщины множились и множились, затевая вокруг ошеломленной жертвы неистовые пляски ведьм. Дьяволицы эти показывали свою настоящую суть, обращаясь звериными самками, и насиловали его самым непристойным образом. Никогда уже не забыть ему гнилой, растлевающей душу похоти тех видений… Сердце второй раз пропустило удар, когда в веренице этих тварей вдруг он увидел сестру, тянущую к нему обнаженные руки с не меньшей развратностью, чем остальные. По мере того, как ослабевший от морока Патрик Хепберн отползал к стене, пытаясь избавиться от ее внимания, она с хохотом хватала его за голени и бедра, и ее прикосновения к промежности наполняли брата запредельным ужасом. Руки у Джен были словно из чистого льда и проворные, будто сороконожки… он начал стаскивать с себя одежду, как если бы ее, словно гончую, пущенную по ложному следу, можно было отвлечь скинутым покровом. Да она и была — он только сейчас это понял — гончей дьявола, течной сукой в Дикой охоте, той самой, что выжрет из груди его душу и отнесет в ад. Дженет осыпала его похабными словами, побуждая не стесняться и наконец взять ее, и разоблачилась сама — ее юное тело сияло во мраке камеры, словно жемчужина, то было прекраснейшее творение Господа, какое он только видел среди женских тел… низ ее живота пламенел ярко-рыжим пятном кудрей, и это видение помимо воли приковало к себе взор Белокурого, а после сестра раздвинула ноги… Дьявол торжествовал, а он был побежден, ибо тело предало его, он, проведший в вынужденном целибате больше полутора лет, чувствовал невероятное, мучительное возбуждение от этой картины, сознавая, что тем самым губит себя навеки.

Джен, подманивая, протянула руку, ее острые зубки ощерились в победной усмешке.

Он все еще не мог отвести взгляда от ярко-рыжих завитков, и чувствовал затылком, прижатым к каменной кладке, как дрожь его тела уходит в стену, он сам был каменным до боли, когда…

Кто-то очень холодный и трезвый в его голове, вопреки всем этим беснующимся фуриям, вдруг сказал ему:

— Патрик, твоя сестра — шатенка…

Был ли то голос Брихина или иного ангела-хранителя, он не знал, но все разом встало на свои места. По-прежнему болел пах, в глазах было темно, и его трясло от ужаса, но если это не Джен, то известно, что следует делать. Ни один Хепберн не сдавался без сопротивления — ни человеку, ни дьяволу. Патрик осторожно, чтобы не спугнуть врага, нашарил рукоять меча, стиснул зубы и кинулся в бой… утром молодого графа нашли без сознания, забившимся в угол, полуголым, с деревянным эфесом в руках, сам же меч был в щепки разнесен о стены, о сломанную кровать, постельные тряпки разбросаны и соломенный тюфяк вспорот, крысы подъедали остатки похлебки из разбитой миски на полу. Тюремщик, получавший второе жалование от Брихина, счел необходимым сообщить тому, что «с его милостью неладно». Его милость пролежал пластом в нервной горячке дней десять, его причастили и соборовали в беспамятстве, и никто не давал и полупенни за то, что молодой Босуэлл определенно выживет, а главное — сохранит рассудок.