Шотландия, Мидлотиан, январь–март 1543

А Босуэлл ждал — того поворота судьбы, того момента фортуны, того случая, что вознесет его надо всеми, того мгновения, когда его возвращение ко двору будет не только неизбежно, но и фатально. Для всех, для друзей и врагов, и для той, что по-прежнему жила в Линлитгоу, оберегая дочь. В первых числах января Парламент назначил регентом королевства графа Аррана — и Джеймс Гамильтон ринулся обустраиваться в Холируде, приняв в наследство даже и весь штат слуг покойного короля. А Босуэлл медлил — и спустя несколько дней Арран получил от недовольных им лордов щелчок по носу в виде назначения канцлером Шотландии кардинала Битона. От Гамильтона весы качнулись в сторону вдовой королевы, ибо Битон своего двоюродного брата Аррана терпеть не мог… В середине января в Эдинбург вернулся Джордж Дуглас Питтендрейк — всего с восемью проходимцами, но хвастаясь, что на границе его встречала ликующая тысяча, вернулся, не иначе, как разведать ходы для Ангуса. Дугласы… они, конечно, теперь полезут изо всех щелей, и ясно, чью сторону примут. А Босуэлл бездействовал. По закону он сейчас был никем в своих владениях, но в руках его сосредоточены земли и люди доброй половины Приграничья. По наущению Битона вдова де Гиз писала во Францию к Мэтью Стюарту, графу Ленноксу, а с границы нажимал Генрих Тюдор, предложивший Марии де Гиз брачный союз между маленькой королевой и принцем Эдуардом, старый Генрих, недвусмысленно намекавший, что в случае отказа никто не поручится за жизнь младеницы на троне. В феврале вдова попыталась вместе с дочерью выехать из Линлитгоу в собственный замок Стерлинг, но Арран удержал ее от переезда силой, ибо Тюдор запретил ему. Привкус и запах отменной свары витал в самом воздухе наступавшего марта.

И летели гонцы в Крайтон — Пэдди МакГиллан из Линлитгоу, Джон Прингл из Эдинбурга и юный Бернс из Стерлинга. Гонцы летели, теряя лошадей на зимних дорогах, падая от усталости, донося слухи, сплетни, крупицы истины, но улов покамест был мелок. Патрик Хепберн, третий граф Босуэлл, восседал во главе высокого стола в холле Крайтона, принимая ближних и сродников. Грузная туша Джона Клидсдейла — по левую руку от его милости, по правую — Рональд Хаулетт Хей. Кони и люди клубились в внутреннем дворе, предчувствуя скорый рейд, добрую поживу. Уильям Ролландстон, поседевший, но не сдавший в силе и опыте, выслушивал распоряжения главы семьи — для себя и брата, однако сам Болтон приехать отказался.

О том, что граф наконец принял какое-то решение, можно было догадаться хотя бы по тому, что внезапно всякие наезды гостей в Крайтон прекратились. И даже Пэдди МакГиллан, последние пару недель носившийся по окрестностям и в столицу, как одержимый, оставался в замке — видно, собрал для хозяина все необходимые вести. С Агнесс в ту пору Белокурый переживал вторую весну страсти — сделался с ней вдруг так нежен, так блестели глаза, так они обменивались полуфразами, полунамеками, прикосновениями, что слуги в их присутствии двигались тише и разговаривали чуть не шепотом, боясь спугнуть, ибо леди Хепберн в любви своей была невыразимо прекрасна. Однако безжалостно наблюдательный Хаулетт однажды поймал на устах хозяйки усмешку столь горькую, что неволей припомнил окончание их недавнего разговора: «предаст меня и детей…» Супруга Белокурого жадно брала ту нежность, что он дарил напоследок, и упивалась ею, и боготворила, но и она — уже знала. Сам Хаулетт нарезал круги в лесах вокруг замка, выбивая поголовье косуль, сорвался в Йестер, уехал в Совиную лощину, вернулся обратно… как будто телесным беспокойством пытался избыть внутреннее смятение души.

— Чего ты ждешь? — нападал он на Патрика почти ежедневно. — Оторви уже свою любознательную задницу от бумаг, камина и виски, поезжай в Линлитгоу, хотя бы в Эдинбург… Чего — ты — ждешь⁈

Босуэлл поднимал глаза от латинской книжки — если он не был занят с сыном, то часами просиживал в своем любимом укромном углу, выпивая, перелистывая страницы, закинув ноги на стол, засыпая в кресле, когда лень было переменять позу… Босуэлл только веселился в ответ:

— Ты, животное! — отвечал он Хею. — Ты ничего не понимаешь в настоящей любви… она должна запомнить его, тот час, когда я вернусь к ней, к истинной даме сердца — запомнить до конца дней своих, уразумел?

Он говорил о вдове Джеймса Стюарта так, словно обоюдная страсть между ними — дело решенное. Ночи еще доставались Агнесс, но днями он желал уже новой жертвы.

— Я не могу, — втолковывал Патрик Рональду, — бездарно истратить свой единственный случай — его я и жду…

— Чего⁈

— Обстоятельств, дружище. Когда в Шотландии станет совсем худо, хуже некуда, настолько, что для вскипания этого ада недостанет лишь меня одного…

Хей бранился, уходил прочь, возвращался снова, и они говорили часами, обсуждая и перекладывая сторонников: вот партия королевы, вот партия Тюдоров и Англии, а вот тут влезут французы, когда, наконец, Арран снимет запрет на письма с континента…

— А ты? — спрашивал Рон.

— Положим, Генрих считает, что я ему обязан, но я ему не обязан. Но не возбраняю никому в Лондоне считать меня сочувствующим несчастьям Большого Гарри.

— Но Питтендрейк уже в Далките! Он пробыл в Блекнессе у Аррана несколько дней… а, значит, туда поволочется и старый Ангус.

— Возможно.

— Какое возможно? Они же договорятся!

— Ну, и прекрасно!

— Да ты с ума сошел, Хепберн… ты сидишь тут в норе, как зимующий енот, с поджатым хвостом, и ждешь, пока твои враги договорятся между собой?

— Они не договорятся, Рон. Во-первых, я знаю Ангуса. Не пройдет и недели, как он допустит какую-нибудь оплошность, грубость… и конец их дружбе с лордом-правителем. Во-вторых, весь мозг в их семейке ушел на Питтендрейка, а с тем я уж как-нибудь справлюсь. В-третьих…

— В третьих, ваша последняя встреча с Ангусом была на поле боя, когда ты выбил его бервикский рейд, и только вмешательство Хоума не позволило вам сцепиться насмерть…

— К сожалению! — уточнил Босуэлл, кивнув. — Но Ангус будет вынужден искать союзников, вернувшись на родину… теперь-то он не в рейде! В Мидлотиане я и Гамильтоны — вот его ближайшие соседи.

— И с Гамильтонами он, считай, уже договорился, так зачем ему ты? А остальные? Сомервилл терпеть тебя не может, несмотря на родство, Флеминг плюется при одном твоем имени… а женушка его ведь у Марии в ближних.

— Рональд… — Патрик вздохнул, — да пойми ты, мне только это на руку, а? Пусть хоть все черти ада стакнутся сейчас с Арраном. Чем больше их навалится на меня в хендба, тем будет веселей. Хартфорд пишет, в Эдинбург вскоре возвратятся пленные лорды Солуэя — Большой Гарри отпустил их всех, но предварительно купил с потрохами. Меньшая часть из них, конечно, пошлет подальше все обещания, данные старому королю, но большая тоже ведь устремится в объятия к Аррану и Ангусу… у меня выдалась нескучная весна, как я погляжу.

— О! — произнес Рональд Хей. — Ты, что ли, желаешь драться против всех?

— Да, Ронни, именно так! Поздравляю — наконец-то ты это понял…

— Ты безумен, — не поверил Хей. — Но зачем?

Глаза Белокурого блеснули дьявольщинкой:

— Затем, что вдова в Линлитгоу будет вынуждена следить за этой дракой, ровно как и тогда, в Хейлсе… — прикусил краешек губы, пробормотал почти про себя. — Чем больше противников, тем крупнее игра. Но на сей раз издалека ей будет не разобрать, кто прав. Придется просто раздвинуть ноги для победителя…

Рональд Хей в безмолвном веселье смотрел на своего друга.

— Что, — переспросил тот, приподняв бровь, — по-твоему, я недостаточно куртуазен?

Босуэлл как в воду глядел — с приездом Ангуса, с тем, что Арчибальд Дуглас вошел в регентский совет, события стали развиваться жестче и грубей прежнего. На короткое время он договорился с Арраном, но католический примас Шотландии, архиепископ Сент-Эндрюсский, канцлер и кардинал Дэвид Битон принять дружбы с Ангусом не желал и не мог. Кузены Арран и Битон продолжали задирать друг друга ровно до тех пор, пока вооруженные бойцы Ангуса однажды не ворвались в Холируд-Хаус… крики кардинала слышны были через этаж, королева-мать, присутствовавшая при этом, спешно отбыла обратно в Линлитгоу, беспокоясь за безопасность дочери. Два дня спустя Рональд Хей, окончательно собравшийся наконец уехать в Совиную лощину, нашел своего графа, где и всегда — в библиотеке Крайтона, в превосходном расположении духа, но не от книг, а от писем, что пришли поутру. Одно, голубиной почтой, было от Джона Брихина, который обычно первым получал известия самые свежие, второе, привезенное гонцом Греев — с той стороны границы, от графа Хартфорда.

— Ну, вот, — сказал Патрик Рональду, прищурясь, и синие глаза его смеялись. — Вот, ты так этого хотел, Ронни, свершилось — Дугласы избавились от Битона.

— Я этого хотел? — изумился Хаулетт. — Прирезали?

— Зачем? Нет, просто вывели с заседания совета при всем честном народе — под белы руки, и убрали, вероятней всего, в Далкит. И к Марии де Гиз едет сассенахский посол со сватовством для маленькой королевы, Ральф Садлер… ты же хотел, чтобы время пришло — вот, оно наступило! Она одна, понимаешь? И даже без Дэвида Битона… она наконец-то по-настоящему одна, Рональд, в опасности и в глухой осаде! Мне пора…

Лютое веселье плескалось в этом мягком говоре. Поднялся из кресла, где провел столько часов в покое и безопасности, в раздумьях и расчетах, потянулся всем сильным, гибким телом — так потягивается, разминая застоявшиеся мышцы, крупный, опасный зверь… и с наслаждением заорал в коридор:

— Эй, Хэмиш, коней под седло!

Такие красноречивые глаза Рональд Хей видел у его милости только единожды. Да и то — в рейде.

Шотландия, Линлитгоу, март 1543

По мартовским дорогам, по уличной грязи Эдинбурга еще расползались долгополые, облаченные в кирасы участники разогнанного Арраном и Ангусом «Парламента вооруженных священников», когда сотня конных на рысях пестрой лентой уходила к северу, туда, где над замершей с зимы, не вполне еще оттаявшей гладью озера возвышался черный силуэт замка. Рослый всадник во главе кавалькады осадил коня на вершине холма, орлиным взором окидывая простертую перед ним перспективу — темный, мрачный, старинный дворец с остроконечными башенками, прибежище горькой вдовы и младеницы-королевы. Там затаилась судьба, там гнездится его фортуна. Рука безотчетно взялась за короткий нож в голенище сапога — на счастье. Городок спал в ранних весенних сумерках, в чернильном небе повисли крупные звезды, дышалось холодно и морозно, но сладко, как перед смертью. Конские копыта прогрохотали по мостовой, разрушая тревожные сны почтенных горожан… он снова, как в юности, разбойно вырывался в спящий город, принося с собой тревожные перемены. Остальное надлежит сделать вам. Он и не помнил уже, как оно звучит по-тоскански. Каждый знает, каков ты с виду, немногим известно, каков ты на самом деле…

И шепоток придворных предшествовал ему в галерее дворца Линлитгоу, по которой Ее величество должна была прошествовать к себе, шепоток недовольный, злой, восторженный, недоверчивый, завистливый: «неужели он? вернулся, вернулся… поглядите, вот он, вернулся, как ни в чем не бывало…». И имени не было, только напряженное, возмущенное ожидание. И то было первое, что ощутила Мария де Гиз, когда распахнулись тяжелые двери большого холла, еще до того, как из полутьмы коридора в свет факелов показался высокий мужчина.

Он приближался.

Мария издалека еще не видела лица, но не узнать эту фигуру, всю устремленную вперед, эту непокорную светлую гриву и упругую походку, эту хищную грацию было никак невозможно. Поверх мрачного траурного одеяния небрежно спускался плащ — черная шуршащая тафта верха, рубиновый шелк подбоя, рубиновые львы по стропилам и роза на плече — колыхаясь при каждом шаге, точно кровавое волочащееся крыло, которое вот-вот развернется, и птица бросится на добычу. И вот эти цвета и герб она узнала прежде, чем осмелилась узнать их носителя, прежде чем призналась себе самой, как сильно, как жадно тосковала по нему эти два с половиной года; и еще успела перевести дыхание, и проглотить комок в горле, и справиться с дрожанием рук, прежде чем стремительно подошедший к королеве мужчина с легкостью опустился на одно колено, почтительно поцеловал край вдовьего платья:

— Я приношу свою печаль, чтобы объединить с вашей в этом огромном горе, мадам. Располагайте мной по своему усмотрению на благо Шотландии.

О Господи, этот голос… вдова с трудом осмелилась взглянуть вниз. Коленопреклоненный, он едва не достигал головой плеча королевы, и ей казалось, что в такой близости тел корсаж ее платья овевает горячее дыхание Белокурого графа.

И тогда Патрик Хепберн поднял глаза на свою королеву.