— Вы изменили мне с вашей наложницей, граф? — с ехидцей приветствовала его монна Фриули, когда он вернулся, едва ли не выучив рукопись наизусть. — И с любовью к чтению? Вот уж не знаю, ревновать вас или жалеть…

Мужчина, куда более пригодный убивать, чем любить, и женщина, сделавшая себе из любви доходное ремесло — они ведь были одно и то же, одна материя, одна душа, воплощенная в разных телах — он понял это только сейчас. Дерзкий и непокорный дух, гибкий и беспокойный ум, всегда искавший себе предмета, на чем заостриться.

— Завидовать, Фаустина, — парировал Белокурый, — ибо с новым знанием я стал порочней, чем был, а это полезное качество в жизни.

— О! А я полагала, что для этого пригодней «Сонеты» нашего друга Аретино! — засмеялась она.

— Наш друг Аретино пишет о натуре. При том немногом разнообразии поз — допускаю, что вам об этом известно больше, чем мне — что доступны для соития, отнюдь не отверстия в человеческом теле являются источниками греха. Неужели же вы, именно вы, дорогая Фаустина, считаете пороком дела постельные? Не разочаровывайте меня — я-то говорил о душе…

Они понимали друг друга тем полней, что оба обладали бесстыдством язычников в отношении тела.

— И что ваша душа, мой милый?

Легкая улыбка, лукавая и пленительная, танцевала в уголке губ шотландца.

Куртизанка с удивлением ощутила укол под сердце, как если бы туда достали иглою.

— Душа? — отвечал белокурый Люцифер, усмехнувшись. — Я выгодно продал еще одну ее часть — только и всего.

Он снова говорил с нею — и ничего больше, но вернулся совсем другим. Белокурый словно приобрел ту завершенность, ту форму, которую Господь и дьявол предназначили его душе, его естеству.Неделя наедине с хорошей книгой всегда была для него лучшим способом освежить голову — и Хепберна словно подменили, Фаустина не узнавала своего прежде равнодушного, расслабленного приятеля.Он выплескивал в нее свою жажду власти, свою ярость, месть и тоску, как выплескивался в бедняжку Аннунциату, которой крепко доставалось в те дни, в которых любовный пот мешался с потом влажной венецианской жары. Он мало слушал и много говорил теперь, ему в Фаустине нужно было вместилище для мыслей и планов, он зачинал на ней свое будущее, и эта горячая страсть овладевания, оплодотворения сразила ее внезапно в то сокровенное, на что Белокурый уже и не посягал. Нищий, но яростный, мощный, полный желания, напролом стремящийся в свой воздушный замок — он совсем не походил теперь на того равнодушного, скучающего изгнанника, каким вошел к ней поначалу, и был так прекрасен, что впервые монна Фриули заслушалась им не по должности. Впервые она смотрела на Патрика Хепберна глазами, затуманенными очарованием его красоты и силы, и желала его без денег, и даже злилась на него за холодность к ней, которую и взрастила сама. Шотландец же вовсе не замечал этого, привычно обращаясь к ней, как к другу, но были и другие глаза, и другие внимательные уши. Мсье Дюшан, навещая куртизанку, понимающе вздыхал, Андреа Контарини бранился, несмотря на то, что сестра Кьяра утешала его рассказами, с кем на самом деле проводит ночи Белокурый на Сан-Джорджо, и только кожевенник Перуцци улыбался и молчал. Казалось, он был полон сочувствия к своему шотландскому приятелю.

Двести лет после «Декамерона», полвека спустя папства Борджиа. Первой его спросила об этом тоже Фаустина:

— Вы принимаете териак, ваша милость?

— С какой стати? — удивился Хепберн.

— А, так вы хотите умереть молодым! — усмехнулась венецианка.

Граф пожал плечами:

— В бою или на женщине — почему бы нет? На иное я не согласен.

— Ах, бедняжка! — произнесла собеседница с глубоким сочувствием.

— Я⁈ — изумился граф.

Фаустина залилась смехом:

— Нет, милый мой — та, на которой вы наконец отдадите Богу свою грешную душу. Вот истинный пример себялюбия мужчин! Надеюсь, до того прискорбного момента вы хотя бы успеете доставить даме глубокое и полное удовольствие… — тон ее чуть переменился, а маленькая рука, осыпанная перстнями, позвякивающая драгоценными браслетами, вспорхнула, коснулась тревожно и нежно его щеки быстрой, неуловимой лаской. — Вам на роду ли написано, Патрик, быть таким неосмотрительным? Вы так красивы, друг мой, будет жаль хоронить вас здесь, в Венеции. Заведите себе умного лекаря, проникнувшего в тайну ядов, или имейте при себе какое-нибудь проверенное средство… рог единорога, безоар.

Патрик поймал ее руку, небрежно поцеловал в ладонь, улыбнулся:

— Но за что, Фаустина? И кто, скажите на милость?

Оба поняли, о чем идет речь. Куртизанка не задумалась ни на минуту:

— Женщина, кто же еще. Или две женщины не поделят столь лакомый кусок… Или одна из них возненавидит вас. Или другая станет любить слишком сильно. Или обе страсти соединятся в одной из дам, и она не сможет выбрать между ненавистью и любовью, предпочтя уничтожить сам предмет этих чувств. Вы ведь способны чудовищно истерзать нежное сердце, мой прекрасный друг.

— Чудовищно? — переспросил Белокурый. Он первый раз получил подобный эпитет от дамы.

— О да, — та взглянула на него одним из своих особенных, просачивающихся в душу взоров. — В вас есть какая-то неведомая мне тьма…

Но граф понял ее по-своему:

— Я никогда не поднимал руку на женщину, с которой делил ложе.

— Разве? — молвила, усмехнувшись, его приятельница. — Ну, всему свой черед! И кто сказал, что я говорю только лишь о побоях или насилии? Однако к делу. Отчего ж вы не сдаете? Возьмете у меня денег? — коварно спросила она. — На еще одну маленькую бассетту?

Она в очередной раз вытянула за карточным столом всю мелочь из его споррана. Один из тех вечеров, которые они обычно проводили за картами, греческим вином и беседой, только и всего.

— У вас? Нет, благодарю.

— Не берете у женщин?

Белокурый хмыкнул, окинул ее с ног до головы теплым взглядом:

— Будь вы моей любовницей, Фаустина, взял бы, не задумываясь… а так-то за какое счастье вам меня благодарить и одаривать? Я еще не оказал вам подобной услуги.

— А вы дорого себя цените! — улыбнулась она, впечатленная дерзостью.

— Куда дороже прочих, — кивнул граф, — и в этом вас не должен обманывать мой потрепанный вид. Я стою своих слов.

— Все так говорят.

— Возможно. Однако я — не все.

Она промолчала. Босуэлл поднялся из-за стола, неторопливо прошел по пустому залу к стрельчатой дверце на балкон — через распахнутые створки в дом входила луна, огромная, круглая, серебристая, низко повисшая в точности над колокольней монастыря на Сан-Джорджо-Маджоре. Несколько мгновений он пил лунный свет, чуть запрокинув лицо к черному небу, и другое, северное светило тревожило ему душу, и свирепый вой глухо раздавался где-то на границе памяти и сознания… снова будет луна!… луна — вот подлинная любовница настоящего приграничника. Он жаждал возвращения больше, чем женщины, почти, как женщину. Противница за карточным столиком наблюдала за ним молча, хищно, внимательно, словно зверь в засаде.

— Такая ночь, Фаустина… как же это вы, с вашим чувством прекрасного, остались сегодня одна?

Внезапно он подумал о том, как заманчиво сиял бы в лунном свете молочный оттенок ее кожи, если бы извлечь даму из всех этих тряпок и побрякушек, если бы она позволила любоваться ею без прикрас и условий. Из троих покровителей Фаустина недавно дала отставку одному, сенатору Контарини, и сегодня, в прежде предназначенный тому вечер, оставалась с Босуэллом — как всегда, готовая покориться его умению говорить, но не навыкам в любви.

Куртизанка с легкой улыбкой опустила взор, потом подняла на него очи, ресницы вспорхнули, как медленно открывающиеся пушистые крылья ночного мотылька:

— Именно с моим чувством прекрасного… я не одна в эту ночь.

Босуэлл обернулся, на лице его мелькнула усмешка и в голосе — недоверие к услышанному:

— Считать ли это приглашением?

Фаустина поднялась с места, медленно прошла по дорожке лунного света к нему на балкон, взглянула снизу вверх… и опять, как каждый раз, удивилась тонкой красоте этого мужского лица, сурового, надменного, гордого. И, как каждый раз, наклонившись к ней, Босуэлл пропал в бездне ее темных глаз, бархатных, отравленных вечной негой — любви и смерти.

— Считайте это чем угодно, ваша милость… вы же помните мою цену.

Белокурый улыбнулся — тепло и нежно, покачал головой:

— Я не заплачу вам, Фаустина, я же сказал об этом сразу… на те деньги, что вы назначили, будь они у меня, я могу посадить в седло лишнюю сотню у себя на границе. На мой вкус, замена, неравноценная даже вашим прославленным прелестям. Ни одна женщина не стоит власти, потому что власть покупает любую.

— Вы еще не встретили женщины, ради которой можно поступиться и властью, и жизнью — допустим. Но ведь у вас нет власти сейчас… как нет и женщины. И ради химеры вы откажетесь от подлинной радости?

Фаустина, залитая лунным светом, казалась сейчас бессмертной, безупречной, изваянной из серебра. Граф присел на балюстраду балкона, спиной к ночи, лицо его было во тьме, и только мягкий голос, низкий, с ленцой, обволакивал и соблазнял женщину. Между ними не было и полуфута пустого пространства, и оба ощущали собеседника если не кожей, то телом.

— Все на свете — химера, — отвечал граф, по-прежнему улыбаясь, — и радость тоже. Не торгуйтесь со мной, мадонна, это бессмысленно. Я хочу вас — сейчас, в лунном свете, полностью обнаженной, на этом балконе, чтоб любой запоздавший горожанин с гондолы на канале мог видеть, как вы отдаетесь… со страстью. Но деньги? Даже будь они у меня… После вы получили бы все, что вам угодно, владей я по-прежнему хоть десятой частью того, что у меня было на родине… Но до того — я оскорбил бы вас платой, разве нет? Ведь вы мне друг, Фаустина… друзья не берут денег за услуги для дорогих людей.

— Ах, шельмец! — засмеялась куртизанка. — Мы не первый день знакомы, а вы все пытаетесь уловить меня на сладкие слова и улыбки… платить для вас унизительно? Так подарите мне что-нибудь — дом, кусок земли, драгоценность, достойную королевы… я неприхотлива.

Добыть из него мзды было для монны Фриули по-своему делом чести, но зря она напомнила Белокурому, что когда-то тому доводилось ласкать и королеву — будущую королеву Шотландии. Немного помолчав, граф поднялся с балюстрады, шагнув вглубь дома, оставив венецианку на балконе — в недоумении. Пояснил с неприятной усмешкой:

— У меня на родине говорят: не целуй служанку, если можешь целовать госпожу. Пожалуй, вы верно отказали мне, Фаустина…

Женщина замерла, глядя ему вслед, бессловесна — так, словно он ее ударил. Ни одна продажная девка не поблагодарит за то, что ей напомнили ее место. Когда граф вновь взглянул на своего друга, то узрел просыпающуюся Медузу, разве что косы на голове ее не шипели от гнева:

— Я вам не служанка, господин граф.

До чего же хороша, чертовка. Он любил горячих и полных ярости, ибо укрощение приносит порой не меньше сладости, чем ухаживание… но не ухаживать ведь за шлюхой? Он забылся, полагая ее чем-то иным. Видит Бог, она почти заставила его верить в нечто иное.

— Но вы — и не госпожа мне, монна Фриули.

Они стояли друг напротив друга, и улыбающийся мужчина видел блеск обнаженного лезвия в темных глазах женщины. Да она разорвала бы его голыми руками, когда бы могла, словно вакханки древности. Такой она нравилась ему все больше и больше — настолько, что с губ его едва не сорвалось опрометчивое обещание условленной цены…

— Напрасно вы не принимаете противоядия, господин граф.

Белокурый тотчас протрезвел:

— Ну, если вы желаете так повернуть дело, монна Фриули… — он пожал плечами, кивнул ей и вышел.

Пожалуй, давно пора переменить собеседника. От этой толку ни в чем не будет.