Папа всегда говорит, что, когда выбираешь дом, нужно и правильных соседей выбирать, иначе лучше быть отшельником. Отшельник – это тот, кто живёт в пещере, или в лесу, или на вершине горы, и, кажется, Лео не совсем подходящий тип для такого.

Во-первых, у него тут есть теннис, потом пациенты, а ещё – мы. У Эвелины наверняка случился бы нервный срыв без Мариастеллы, а Валентина без мальчиков точно бы «самоубилась», так что остаюсь только я.

Я бы хотела жить в пещере посреди леса, но только с Крошкой, Типпи и Топпи и аквариумом с рыбками; а ещё с Эвелиной, Лео, Робертой, и Массимо, и иногда с Валентиной. Но Лео говорит, что это многовато для отшельника. Так что, раз мы не можем стать отшельниками, приходится поддерживать отношения с теми соседями, которые достались, даже если это синьор Марио и синьора Винченца.

Синьор Марио со своей женой раньше жили в соседнем доме. Сначала между нашими участками была только живая изгородь; потом синьор Марио построил дощатый забор, потом ограждение из металлической сетки и наверняка построил бы настоящую стену, если бы не переехал. А всё из-за своего сада и жалкой собачонки, которую они с женой называли Малыш!

Этот Малыш – самая уродская собака, какую я когда-нибудь видела, и такой избалованный, что тошно смотреть. Лео называл его инопланетянином, а Крошка терпеть не мог, зато страшно полюбил сад синьора Марио.

Когда мы въехали в новый дом, на нашем участке зияли ямы, а садик синьора Марио был весь в цвету. Сосед как раз косил газон, а его жена поливала цветы на балконе. Каждый день синьор Марио обрезал сухие ветки, собирал опавшие листья и лепестки, потом разравнивал гравий, поливал и брался за газонокосилку.

У синьора Марио была одержимость парикмахера: он постоянно что-то стриг или обрезал. Вместо нормальных деревьев и кустов у него росли кубы, сердца и пончики: в общем, они больше смахивали на пришельцев, как и Малыш. Но Крошке этот сад сразу понравился, даже с такой растительностью. Думаю, всё дело в том, что там было зелено, а Крошка всегда предпочитал делать свои дела на травке, а не на голой земле, потому что он очень «эстетичный» кот, то есть обожает всё красивое, прямо как мы с Лео.

И вот мы вошли в новый дом, там пока всё было вверх дном, и я сразу бросилась к переноске, чтобы выпустить кота. Он тут же метнулся на улицу, и вскоре мы услышали, как какая-то собака воет как резаная, а потом кто-то кричит: «Малы-ы-ы-ыш!!!»

Затем ещё крики и шум:

– Вон, вон отсюда! А ну, брысь, зверюга! Бум-бум! Брысь, слезай!

– Чёрт! – сказала Эвелина и выронила папину любимую пепельницу, которую бабушка подарила ему на день рождения и которую мама терпеть не может, потому что считает, что из-за неё он только больше курит, вместо того чтобы бросить. (Никогда не понимала, как пепельница влияет на то, что человек курит больше или меньше, но мама считает, что влияет.)

– Эвелина, что случилось? – крикнул папа со второго этажа.

– Чёрт!!! – повторила мама и принялась собирать осколки, которые разлетелись во все стороны.

А я тем временем выбежала наружу и увидела, что Крошка вцепился в верхушку кипариса и шерсть у него стоит дыбом, как будто его током ударило, синьор Марио внизу под деревом кричит и хлопает в ладоши, а синьора Винченца держит на руках Малыша и нежно его гладит.

– Спускайся, брысь, зверюга! – кричал синьор Марио и пинал ногой ствол с такой силой, что Крошку мотало туда-сюда, будто пьяного.

Я так опешила, что даже не могла пошевелиться. И тут синьор Марио сам меня увидел.

– Это твой кот? – спросил он. – Ты знаешь, что он нагадил на моей лужайке? И чуть не выцарапал глаза моей собаке! Знаешь?

– Нет, я не знала, – ответила я. «Как я могла знать, если я была в доме?» – хотелось мне сказать. Но я промолчала, потому что он смотрел на меня так, будто выцарапали глаза ему.

– Ну теперь-то ты знаешь, так что пойди и забери эту зверюгу; и пусть ещё только попробует. Ясно?!

Синьор Марио мне не понравился с первого взгляда, но его пёс ещё хуже. Он сидел на руках у синьоры Винченцы и давал себя утешать, а на морде такое фальшивое, жалобное выражение, что сразу видно: на самом деле у него всё хорошо и он только притворяется. Так обычно делает моя сестра Валентина, когда хочет показать, что во всём виновата я. У меня это их «лицемерие» в печёнках сидит!

Но это было только начало. Из-за дурацкого Малыша и проклятой лужайки для нас с Крошкой следующие два года превратились в ад. Крошка никак не хотел поверить, что травка, которую я посадила за домом, точно такая же, как на лужайке синьора Марио: нет, ему обязательно было гадить у него!

Я сначала пыталась объяснить по-хорошему, потом по-плохому, но Крошка и слушать не хотел, и даже полицейский, которого как-то вызвал синьор Марио, сказал, что кота нельзя посадить на цепь, как собаку. По-моему, из этого как раз и следует, что раз коту больше нравится лужайка соседа и он хочет какать только там, то и пусть. Но полицейский выписал нам огромный штраф, и синьор Марио, довольный, удалился.

Но и штрафа ему оказалось мало. Вскоре он обкорнал под ноль живую изгородь и построил деревянный частокол с табличкой «проход запрещён» размером с окно.

– Он что, думает, мы тут собираемся скáчки с препятствиями устраивать? – сказал Лео.

Разумеется, табличка предназначалась Крошке, которому, поскольку читать он не умел, было глубоко плевать на синьора Марио и его табличку. Тогда синьор Марио снял табличку и укрепил забор металлической сеткой.

– Теперь он построит стену, – сказал Лео.

Но синьор Марио не успел: он заболел и два месяца не выходил из дома. А потом мы уехали на каникулы, и, когда вернулись, дом синьора Марио стоял пустой, а на двери висела табличка «сдаётся». Мы все вздохнули с облегчением, но самыми счастливыми были наверняка деревья и живая изгородь синьора Марио, которые снова стали нормальными.

Прошло немного времени, и однажды в соседний дом заселились четверо парней. Они прикатили ближе к вечеру на фургоне, испещрённом разноцветными надписями Pop-corn Orchestra, и принялись выгружать ударную установку, синтезатор, две гитары, колонки и несколько чемоданов. Валентина, увидев их, бросилась звонить своей вечной Симоне, которая вскоре примчалась на мопеде, а Эвелина бросилась звонить Лео, который вскоре примчался на машине с таким выражением лица, будто пожар случился.

– Из огня да в полымя, – сказал он. И добавил: – Вот как он нам отомстил! – И в очередной раз завёл свою песню об отшельниках.

Тем временем новые жильцы затащили всё в дом, и на некоторое время воцарилась тишина, слышно было только, как двигают мебель и иногда взрывы смеха. В девять, когда мы заканчивали ужин, вступили ударные, да так громко, что мы подпрыгнули на стульях. Крошка метнулся из комнаты как молния.

– Ну, что я вам говорил? – сказал Лео.

Валентина встала.

– Куда ты? – взревел папа.

– В ванную. А что, нельзя? – ответила сестра вызывающе. И тут же схлопотала оплеуху от папы и уже под этим предлогом с плачем убежала и заперлась в ванной на час.

Тогда мама сказала Лео, что так не делают, что он устраивает сцены на пустом месте, а он только ещё больше разозлился.

Они стали ссориться, а я воспользовалась этим, чтобы улизнуть из-за стола и проведать Крошку, Типпи и Топпи, не случился ли с ними инфаркт.

Они были в порядке, хотя морских свинок рок-музыка, похоже, так заводила, что они носились по клетке как угорелые. А Крошка, наоборот, забрался под диван и не хотел вылезать; когда я схватила его за хвост, чтобы вытащить наружу, шерсть у него стояла дыбом и он меня цапнул. Так я убедилась, что у Крошки вкус как у Лео: он признает только классическую музыку и заунывные песни.

Вот и Лео вскоре выглянул за дверь и как заорёт:

– Мы имеем право на вечерний отдых!

И вскоре стало тихо.

С тех пор парни играют только днём, и Лео доволен. Эвелина немного меньше, я так себе, Крошка совсем нет, а Валентина счастлива, потому что может слушать их часами.

С тех пор как в соседний дом въехала эта четвёрка, моя сестра всё время проводит в ванной или у окна в своей комнате. В ванной она уже не только мажется мазью от прыщей и душится мамиными духами, но ещё и размалёвывает себе лицо маминой косметикой, а потом под предлогом того, что слушает музыку, встаёт у окна, чтобы её видели. Я выяснила, что ей нравится тот, что играет на гитаре, ему не меньше двадцати и он в её сторону даже не смотрит. У него длинные светлые волосы, он симпатичный, и зовут его Ганнибал.

Лео, когда узнал его имя, очень смеялся и не верил, что кого-то могут правда так звать.

– Почему это? – спросила Валентина сердито.

– Это имя для быка.

Валентина смертельно обиделась и заперлась в ванной. Так или иначе, она вечно занимает ванную, а стоит мне возмутиться, как мама заводит волынку про пятнадцать лет и трудный возраст.

К счастью, на следующий день мама пошла в школу разговаривать с учителями – просто беда, сказали они; и теперь Валентине разрешают находиться в ванной не больше десяти минут, даже если у неё истерика, а у окна – только час после обеда.

Теперь Валентина говорит, что у нас в доме диктатура и что, как только ей исполнится восемнадцать, она уйдёт из дома c Ганнибалом и будет петь в его группе. Надеюсь, она не передумает. Годы промчатся быстро, мы сможем избавиться от неё и наконец-то заживём спокойно втроём.