«Надо всей стране, всему народу, надо понять, что уже в прошлой мирной жизни: беговые дорожки, доставки из магазинов, каршеринг и отдых в парках, кто-то потеряет работу, кто-то потеряет бизнес, кто-то потеряет жизнь своих родных. Надо всем осознать, что впереди мобилизация и глобальная война на выживание, на уничтожение всех наших врагов. Война — наша национальная идеология. И единственная задача наша, нашей власти, это объяснить и довести всему российскому народу этот героический образ нашего будущего. Нашего будущего – где мы не выбираем творожок в магазине «Вкусвилл» когда наши солдаты погибают в стоптанных берцах, а все надеваем эти самые берцы».

Русский писатель и доброволец, боец Донбасса Захар Прилепин, апрель 2022 г.1

«Ты бы и рад встретиться». Голос моего старого друга Жени в трубке был ровным и настороженным. Это было 28 марта 2022 года. Война в Украине шла уже месяц. «Хочешь встретиться просто ради удовольствия — или попытаешься объяснить мне, в чем я не прав?»

«Может, ты мне объяснишь, в чем я не прав? Мы можем и так. Я в Москве».

В трубке повисло молчание.

«Может, как-нибудь в другой раз, — наконец ответил он. — Сейчас не лучшая идея, чтобы меня видели с тобой».

Когда-то Женя был бунтарем. На разных этапах своей биографии он работал разнорабочим и охранником, служил офицером в ОМОНе и воевал в Чечне. Он редактировал нижегородский выпуск оппозиционной «Новой газеты» и был одним из лидеров революционной Национал-большевистской партии. Но к тому времени, как мы встретились на литературном фестивале во французском Сен-Мало, Женя уже взял новый псевдоним — Захар Прилепин — и стал одним из крупнейших и самых неоднозначных писателей России. Женя, бритоголовый и физически крепкий, имел довольно угрожающий вид, из-за которого у него возникли неприятности с французской полицией особого назначения CRS. Я помог ему выпутаться, и это нас сблизило.

Женя — Захар — Прилепин был умен, начитан и бесстрашен. Он также страстно верил в свои убеждения, среди которых были радикальная вера в величие своей страны и испепеляющее презрение к продажности ее нынешнего руководства. На писательском форуме в Кремле в 2007 году он сидел напротив Владимира Путина и безбоязненно призвал президента к ответу за коррупцию и воровство. После аннексии Крыма в феврале 2014 года кремлевская идеология совершила крутой разворот, и Путин с Захаром неожиданно сошлись во мнениях: России пора взяться за оружие в борьбе со своими врагами. Вскоре после этого Захар отправился в мятежные республики Донбасса на востоке Украины и стал заместителем командира батальона ополченцев. В 2020 году, подобно своему кумиру — радикальному писателю и основателю Национал-большевистской партии Эдуарду Лимонову, — Захар создал собственную политическую партию. Ее идеалом была мужественная, воинственная Россия, чьим предназначением было очистить мир от упадничества через войну.

Взгляды Захара, возможно, были ядовитыми и безумными и уж точно — опасными. Но он верил в них искренне. И в отличие от множества кабинетных патриотов из российской элиты, проводивших большую часть времени за разграблением страны, в любви к которой они клялись, Прилепин действительно рисковал собственной шкурой ради своих убеждений. Когда-то он был моим другом. Теперь, полагаю, он стал для меня кем-то вроде честного врага.

Я начинаю эту историю с Захара по двум причинам. Во-первых, мне интересно, что он предпримет дальше. В настоящее время Кремль оседлал тигра ультранационализма, замешанного на православии, который еще сравнительно недавно таился на маргинальных задворках российской политики. Что произойдет, если Путин споткнется — будь то из-за военных неудач на фронте или из-за потери контроля над российской элитой или спецслужбами? Если это случится, представление Захара о своей стране как о некоем подобии новой Спарты — непримиримой, воинственной и горящей священной праведностью — может оказаться пугающим прообразом одного из возможных вариантов будущего России.

Вторая причина, по которой я упоминаю Захара, — его отказ встретиться со мной. Я так и не узнал его истинных мотивов. Возможно, он боялся попасться на разговоре с человеком, которого могли выставить западным шпионом. Возможно, он думал, что я действительно стал западным шпионом. Возможно, он предполагал, что за мной следит Федеральная служба безопасности, или ФСБ. Возможно, думал, что следят за ним. Возможно, он боялся услышать от меня иную версию событий, которая пошатнула бы его веру в то, что русские православные воины сражаются с украинскими нацистами (хотя последнее, признаться, маловероятно).

Какими бы ни были причины, Захар явно заразился всепроникающей паранойей того времени. Эту паранойю раздело большинство моих московских друзей, коллег и знакомых. В первые дни после начала войны она накрыла город так же быстро и навязчиво, как смог от торфяных пожаров, окутывающий российскую столицу каждое лето. И, подобно дыму, въедливый запах паранойи проникал повсюду, и укрыться от него было невозможно.

В общей сложности я провел 27 лет, работая репортером в России — сначала репортером отдела городских новостей и очерков в The Moscow Times, а затем корреспондентом и главой московского бюро журнала Newsweek. За четверть века от силы человек шесть отказались разговаривать со мной из-за того, что я иностранец, или опасаясь последствий со стороны властей.

Всё резко изменилось после начала российского вторжения в Украину — а точнее, после того как в начале марта Государственная дума приняла закон, согласно которому «распространение ложных сведений о российской армии» каралось лишением свободы на срок до 15 лет. Вскоре после этого Дума также пересмотрела существующий закон об «иностранных агентах», включив в него не только российских граждан и организации, которые непосредственно получали финансирование из-за рубежа, но и тех, кто попал «под иностранное влияние». Еженедельно публиковались новые списки «иноагентов», куда вскоре попали практически все неподконтрольные Кремлю журналисты, ведущие эфиров, блогеры и аналитики.

К моему изумлению, когда в первые дни войны я начал собирать материал для этой книги, друзья и знакомые, которых я знал годами и десятилетиями, заявили, что не могут рисковать публичными встречами или разговорами под запись. Даже прокремлевские чиновники, как действующие, так и бывшие, а также видные патриотически настроенные медийные и политические деятели сделались осторожными до абсурда. Многие источники отказывались встречаться со мной в общественных местах, где их могли заметить за разговором с иностранным репортером. Самые же откровенные беседы зачастую проходили за обеденным столом, на дачах или — в классическом советском стиле — на кухнях общих друзей, которые любезно соглашались устроить закрытую встречу, далеко не всегда предупреждая остальных гостей, что среди них окажется опасный иностранец в моем лице.

Поэтому многие источники, цитируемые в этой книге, вынужденно анонимны — в некоторых случаях для защиты их личности, в других — потому что приводимые высказывания были сделаны в неформальной обстановке не под запись или доверительно. Читателя наверняка раздражает необходимость принимать всё на веру, но и репортеру не менее досадно просить об этом. Однако такова была атмосфера в Москве и Киеве с марта по сентябрь 2022 года, когда велась работа над этой книгой. Больше всего меня удивило — и ужаснуло — то, как быстро российское общество закрылось. До путинского вторжения 2022 года в политической экосистеме России оставалось пространство для политической оппозиции и свободы слова. Это пространство было узким, но оно определялось сводом негласных правил, которые власти соблюдали чаще, чем нарушали. Частные антикремлевские мнения, даже высказанные в публичных местах или в социальных сетях, никогда не запрещались. До 24 февраля 2022 года истории о том, как домашний телефон накрывали подушкой, казались лишь забавной байкой из советских времен. После этой даты многие мои источники настаивали на том, чтобы мы садились в нескольких метрах от наших смартфонов или вовсе оставляли их, приходя на встречу.

Страх заразителен. Страх распространяется особенно быстро в мире, где давно признанные правила рухнули, а новые еще не сформировались. Оппозиционные активисты и журналисты когда-то в шутку называли путинский режим «вегетарианским», а не плотоядным. За несколькими заметными исключениями, он предпочитал запугивать, а не уничтожать. Главный идеолог Кремля Владислав Сурков — к слову, друг Захара Прилепина и его родственник по линии жены — руководил системой, основанной на глубоко постмодернистском, потребительском и в конечном счете циничном отношении к идеологии. Немного православия тут, щепотка советской ностальгии там — Сурков разыгрывал аккорды идей, словно на клавиатуре органа запахов из декадентской литературной классики Ж.-К. Гюисманса «Наоборот». Эта относительно терпимая, вегетарианская экосистема рухнула после ухода Суркова из Кремля в феврале 2020 года. Ей на смену, как мы увидим, пришло безраздельное правление параноидальных выходцев из КГБ, убежденных в том, что Запад поставил себе целью ослабить и уничтожить Россию.

Противники Путина всегда отличались беспечностью, даже фатализмом, в вопросах собственной безопасности. Некоторые из них продолжали открыто высказываться и после вторжения в Украину 24 февраля 2022 года, но к тому времени беззаботность превратилась в акт огромного мужества. Гораздо больше меня поразило то, как страх внезапно открыли для себя сторонники Путина. «Понятия» — свод негласных договоренностей, управлявших их миром, — внезапно сменились новым, незнакомым гравитационным полем патриотизма и войны. Что было дозволено в России военного времени, а что теперь под запретом? Никто не знал. Один бывший генерал-майор КГБ, близкий друг и однокурсник одного из самых высокопоставленных путинских министров, посреди зимы вывел меня на улицу поговорить у дачного дровяника, чтобы быть уверенным, что нас никто не услышит и не увидит. Дочь крупного нефтяного магната, близкого к Путину, дважды просила пересесть за другой столик в ресторане White Rabbit, потому что ей не нравился вид сидевших рядом людей, которые могли нас подслушать. И так далее.

Я упоминаю об этом не для того, чтобы создать впечатление, будто работа репортера в Москве превратилась в шпионский роман в стиле Джона ле Карре, а чтобы показать: после путинского вторжения политический и медийный ландшафт России изменился очень быстро и глубоко. Некоторые старые друзья превратились в агрессивных, даже невыносимых патриотов. Другие осознали, что России, в которой можно было делать вид, будто живешь открытой, благополучной европейской жизнью, больше не существует — а возможно, она существовала лишь в их воображении. Тысячи наиболее образованных россиян бежали в эмиграцию. Но подавляющее большинство осталось и приспособилось — кто-то активно, большинство — молча. Если военная паранойя была подобна торфяному дыму, то конформизм походил на снег, укрывший все общество оцепеняющим покрывалом, которое заглушало звуки и чувства и заставляло людей жаться в поисках убежища. Некоторые россияне нашли это убежище в утешительных образах своего советского детства. Другие — в активном игнорировании и вытеснении реальности. До 21 сентября, когда война шла уже полгода, жизнь в Москве продолжалась как почти агрессивный симулякр абсолютной нормальности, в которую войне не позволялось вторгаться. В этот день Путин застал страну — и собственную элиту — врасплох, объявив о частичной мобилизации. Внезапно война, которая до тех пор была практически невидимой, для десятков миллионов россиян, имевших родственников-мужчин призывного возраста, стала предельно близкой и личной. С этого момента ни один россиянин не был застрахован от суровой политической зимы, опустившейся на страну.

Великий конфликт по определению приводит к крушению наций и переустройству мира. С этой точки зрения российско-украинская война является самым серьезным геополитическим кризисом в Европе со времен Второй мировой войны, кризисом, который приведет к гораздо более масштабным глобальным последствиям, чем теракты 11 сентября. Мировая архитектура безопасности, поставки продовольствия и энергоносителей, баланс военных сил и альянсы изменятся под ее влиянием навсегда.

В лучшем случае провальное вторжение Путина в Украину может оказаться последней судорогой экспансионистского империализма в европейской истории и ознаменовать окончательную смерть эпохи империй на Западе. Оно также может заставить Китай задуматься над своими амбициями использовать обычные вооруженные силы против соседей. В первые недели войны Украина удивила как врагов, так и союзников, продемонстрировав, что превосходящие бронетанковые и десантные силы могут быть разбиты с помощью современного переносного пехотного оружия, что опрокинуло традиционные расчеты эпохи холодной войны касательно наступления и обороны. Санкционная реакция мира на российское вторжение также показала, что реальная экономическая мощь — включая способность в одночасье разрушить экономику целых стран — перешла от национальных государств к корпорациям, чьи этические и политические решения могут иметь больший вес, чем решения правительств. А попытки России нанести ответный удар путем прекращения поставок газа в Европу неожиданно продемонстрировали, что энергоресурсы на самом деле оказались менее грозным оружием, чем когда-то опасался Запад.

В то же время война в Украине сделала мир гораздо более опасным местом, поскольку Путин и его пропагандисты окончательно перевели идею применения ядерного оружия на поле боя или даже в стратегических целях из области теории в область возможного. Она также поставила роковой — и пока остающийся без ответа — вопрос о том, на какие экономические лишения готовы пойти западные общества во имя защиты принципов, на которых они основаны.

Война в Украине — это кровавый финальный акт распада Советского Союза. На момент написания этих строк боевые действия продолжаются, поэтому история эта неизбежно остается незавершенной. Но хотя мы и не представляем, как именно завершится этот конфликт, мы уже знаем, как он точно не закончится. Полной победы не одержит ни Россия, ни Украина. НАТО слишком глубоко вовлечено в ситуацию, чтобы позволить Киеву пасть под натиском российской армии; на кону же стоят режим и сама жизнь Путина, если он позволит Крыму или, если на то пошло, мятежным республикам Донбасса перейти под контроль украинцев. Он неоднократно заявлял, что при необходимости готов защищать эту территорию с помощью ядерных ударов. Поэтому эта война в конечном итоге закончится — как заканчиваются все войны, не приводящие к абсолютной победе, — миром, достигнутым путем переговоров.

Любой окончательный исход Путин, скорее всего, объявит победой, а его контроль над российскими СМИ столь тотален, что у него есть все шансы убедить многих своих сограждан поверить ему.

Но очевидно и то, что сколько бы бывших украинских территорий Путину ни удалось удержать после того, как смолкнут пушки, его попытка повернуть вспять движение Украины на Запад и утвердить новую мощь и величие России обернулась катастрофическим провалом. Десятилетия тщательного экономического планирования уничтожены, симпатизировавшие союзники по всему миру оттолкнуты, сотни тысяч лучших и умнейших людей России оказались в изгнании, а стратегическая независимость страны глубоко подорвана вынужденной экономической и политической зависимостью от Китая. Путин под корень отравил будущее России. Его самопровозглашенная победа станет победой необразованных над образованными, провинции над столицей, старых над молодыми, прошлого над будущим.

Путинское вторжение также породило именно то, что оно должно было предотвратить. Оно сплотило Украину и дало стране подлинное чувство национального самосознания. Война также вдохнула новую жизнь в НАТО, наполнив альянс новыми целями, ресурсами и новыми членами, а также напомнила Европейскому союзу о послевоенных антитоталитарных ценностях, на которых изначально строилась европейская интеграция. На более глубоком уровне Путин напомнил мировым демократиям, что свобода не дается сама по себе — к этому детерминистскому выводу многие на Западе пришли после краха коммунизма, — за нее нужно бороться и ее необходимо защищать.

Эта книга по большей части писалась в Москве и Киеве в течение первых шести месяцев войны. Поэтому она представляет собой не саму историю войны, а первый набросок того, как война началась — и как конфликт развивался от российского блицкрига через тупиковую фазу к украинскому контрнаступлению. Мое внимание сосредоточено на самой интригующей загадке, лежащей в основе путинского вторжения в Украину: как идея насильственного выкраивания «Великой России», подкрепленная мистическим православным национализмом, проделала путь с маргинальной обочины российской политики до официальной линии Кремля? Как и почему Путин решил перечеркнуть десятилетия тщательно выстраиваемой макроэкономики и дипломатии и начать войну, настолько безрассудную и рискованную, что все детали скрывались даже от большинства его ключевых министров вплоть до самого момента вторжения? Кем были те «бульдоги, дерущиеся под ковром» — как Черчилль когда-то метко назвал кремлевскую подковерную борьбу, — которые боролись за влияние и в итоге завладели вниманием, сердцем и разумом Путина? И, что самое важное, какова была истинная причина, по которой Путин решил начать войну?

Москва, 30 сентября 2022 года