„Победа“ остановилась у знакомого четырехэтажного дома. У подъезда ждал майор. Он повел Петю в свой кабинет и оглядел его там с ног до головы. Обычно строгое выражение его лица теперь было добрым, а голос звучал задушевно.　

— Спасибо, товарищ майор, — начал Петя.　

Но майор указал на мягкое кресло — это потом, а теперь садись, сначала подведем краткие итоги всему нашему делу. Хочешь знать?　

— Очень хочу, товарищ майор!

Майор подошел к столику, на котором стоял серый ящик, приподнял крышку. Петя увидел две круглые пластинки с намотанной вокруг стержня узкой желтой пленкой.　

— Это магнитофон — аппарат для записывания звуков и передачи их, как на патефоне, — объяснил майор, перебирая кружки лент, — наверное не видел?　

— Не-е-т…　

— Теперь слушай, — майор отвел рычажок, и пластинки завертелись. Четко зазвучал голос майора и… Нечкина, словно они сидели рядом и говорили.　

Голос майора говорил: „Значит один в трех лицах: Жучков Василий Юрьевич, Силкин Петр Ильич — начальник полиции, Нечкин Иван Сергеевич — агент геленовского специального бюро германосоюзнической секретной службы под кличкой „Планшет“?　

Нечкин глухо отвечал: „Так точно. Первое имя мне дали родители, последующие я присваивал сам, смотря по обстоятельствам жизни“.　

Пауза. Шелест бумаги.　

Майор: „Когда и каким образом вы связались с иностранной разведкой?“　

Нечкин: „Вскоре после того, как я оказался в Западной Германии. Я изо всех сил старался выслужиться перед западногерманским начальством. С группой бывших полицейских я участвовал в сооружении аэродромов, артиллерийских полигонов, железобетонных подземных помещений.　

Каждый из нашей группы ценился по деятельности со время войны: чем злее он поступал с советскими людьми, тем больше было ему доверия и привилегий.　

Начальство мне доверяло во всем, но мне хотелось самому стать каким-нибудь начальником. Такая уж моя натура.　

Известно, кто чего ищет, тот и находит. Вскоре я узнал, что при германосоюзнической секретной службе, созданной во главе с бывшим начальником отдела главного управления гитлеровской контрразведки генералом Геленом, имеется специальное бюро с задачей восстановить шпионский аппарат по фашистскому образцу.　

Обдумывая, как связаться с этой разведкой, я вспомнил случай гибели одного фашистского офицера, которому при мне было поручено выехать в Берлин и сдать планшетку с какими-то важными документами. Эта планшетка осталась на трупе офицера.　

Наш отряд в конце года перебросили из Мюнхена в Западный Берлин. Здесь мы оборудовали большое служебное помещение. Как потом оказалось, в нем разместился диверсионно-шпионский центр под названием „ФПО“. Выбрав подходящий момент, я зашел в этот центр и предложил разыскать упомянутую планшетку.　

Майор: „Как отнеслись к вашему предложению в этом центре?“　

Нечкин: „Очень заинтересовались, спрашивали, могу ли я найти место, где зарыт труп майора. Я сказал, что могу, хотя и был в Дубровке лишь один раз, в начале сентября 1943 года, при вызове меня в штаб немецкого полка с докладом о деятельности подчиненной мне полиции“.　

Майор: „Помните фамилию командира полка?“　

Нечкин: „Вернер“.　

Майор: „Продолжайте“.　

Нечкин: „После посещения указанного центра дней через пять меня вызвали вторично и предложили поучиться в шпионской школе. Я согласился. Всю зиму и весну меня обучали профессии шпиона и диверсанта, а по окончании привезли в Берлин“.　

Майор: „Кто вам дал задание разыскать планшетку?“　

Нечкин: „Я не знаю этого человека. Он был в гражданской одежде, но по выправке казался военным. Говорил со мною на немецком языке с акцентом, знал отдельные русские слова“.　

Майор: „Где вы изучили немецкий язык?“　

Нечкин: „В советской десятилетке, а потом во время войны постоянно общался с немцами“.　

Майор: „Продолжайте“.　

Нечкин: „Беседа с этим человеком состоялась в номере одного ночного ресторана. Он несколько раз спрашивал меня, могу ли я найти место, где остался труп офицера с планшеткой, уверен ли я, что она осталась на трупе.

Я отвечал утвердительно и, в свою очередь, спросил его, что могло быть в этой планшетке. Он посмотрел на меня с недоверием и подчеркнуто ответил: „Вопрос такой, что вызывает опасение можно ли вам поручить такое задание. Ваше дело найти планшетку и доставить сюда“. После некоторого молчания он сказал, что полковник Вернер — его двоюродный брат, а в планшетке у него хранилась семейная реликвия. Лишиться ее, значит лишиться чести всему роду Вернеров. Немедленно, после того, как я положу перед ним планшетку, он даст мне чек на сто тысяч марок и обеспечит свободу действий. Обещал содействовать переезду в любую западную страну“.　

Майор: „Как вы узнали о планшетке?“　

Нечкин: „Полковник Вернер вызвал меня как начальника полиции к себе с докладом. Когда я вошел к нему в комнату, следом за мною прибыл гестаповец майор Кюнцель. Лицо его было испуганное, он доложил, что за Днепром в лесу обнаружен большой отряд русских войск. Вернер приказал мне выйти в соседнюю комнату, но я хорошо слышал их разговор. Вернер говорил: „Боевые действия развертываются пока не в нашу пользу. Вам, майор, придется вот эту планшетку доставить во что бы то ни стало в Берлин. Адрес, — он шепнул майору так, что я не слышал, — следом за вами пойдет ходатайство о награждении вас железным крестом и выдаче вам денежного вознаграждения. Конечно, — подчеркнул он, — если выполните задание“. Потом Вернер вызвал меня и приказал вывести кратчайшим путем на ближайшее шоссе майора Кюнцеля и двух сопровождающих его солдат.　

Выполнить задание не удалось. Только мы вышли из деревни, как из-за Днепра начался сильный артиллерийский обстрел, мы спрятались в овин риги, где майор был убит при взрыве снаряда, пробившего стену овина. В яме было десять человек, из них в живых остались двое — я и солдат. До этого я видел, как Кюнцель прятал планшетку под китель.　

Ночью я выбрался на шоссе, примкнул к отступающим эсэсовцам и ушел с ними“.　

Майор: „У вас не возникла мысль сообщить советской разведке о задании, чтобы получить право жить и трудиться в родной стране?“　

Нечкин: „Нет. Задание не было направлено против советской власти и выполнение его не представляло особой опасности для жизни“.　

Майор: „Но такая опасность оказалась реальной“.　

Нечкин: „Это случайность…“　

Майор: „Не случайность, а закономерность, вытекающая из патриотизма и бдительности советских людей“.　

Пауза. Шелест бумаги.　

Майор: „Значит, за сто тысяч марок вы способны были лишить жизни советского человека?“　

Нечкин: „Сто тысяч плюс свобода действий“.　

Майор: „Откровенно. Кроме убийства совершили бы другие преступления против нашего народа?“　

Пауза.　

Майор: „Вас задержали в поезде на крутом повороте. Вы сидели у тормоза, стоило затормозить и у вас была бы возможность бежать…“　

Нечкин: „Мой арест для меня был неожиданностью. На тормоз я не обратил внимания, я просто не видел его. Пожалуй, я затормозил бы“.　

Майор: „Этот вопрос был проверкой, которая еще раз подтвердила, что вы — матерый враг, что у вас нет ничего человеческого. Вы способны совершить любое преступление ради своих волчьих интересов“.　

Пауза.　

Майор: „За что Кривоносенко пытался убить Мишу Валдайцева?“　

Нечкин: „Я не расспрашивал его, а он умалчивал, так как имел особое задание. Мне он должен был помочь разрыть яму, если это будет не под силу мне одному. Думаю, что обстоятельства сложились так: Кривоносенко только что свернул парашют, услыхал, кто-то кричит рядом. Бежать поздно. Он двинулся на голос, видит — мальчик, ну и толкнул на него тяжелое полено. Много ли ребенку надо? Причина такой смерти не могла вызвать никаких подозрений…“　

Майор нажал кнопку, пластинки остановились и голоса умолкли.　

— Ну, пожалуй, довольно. Ясно, какую птицу поймали?　

— Ясно, — как бы пробудившись от сна, ответил Петя, — только…　

— Что только? Договаривай.　

— Что было в этой планшетке?　

— Очень и очень важные шпионские сведения и документы.　

— Это…　

— Больше не спрашивай.　

— Понимаю… А Кривоносенко?　

— Найдем и его. Куда он денется, когда перед ним непреодолимая сила — советский народ.　

— Товарищ майор, я еще хочу спросить… только про другое. Можно?　

— Слушаю.　

— Как-то неудобно, что у меня вся одежда новая, и вы ее дали мне одному? Ведь без ребят у меня ничего не получилось бы… Мне будет стыдно перед ними.　

— Чувство товарищества — хорошее качество, — улыбнулся майор, — будь спокоен, мы не забыли твоих товарищей…　

Майор подвел Петю к окну и распахнул его. В комнату ворвались запахи солнечного дня, детские голоса. Оба взглянули вниз. Напротив по тротуару тянулась пестрая стайка воспитанников детского сада. Впереди шагал мальчик лет пяти-шести, держа над головой красный флажок.　

Петя почувствовал, как дрогнула рука майора, сжавшая его плечо.　

— И мой Сергунька был такой, когда погиб… От бомбы. И жена погибла.　

Майор проводил взглядом детей, пока они не скрылись за поворотом, и сказал:　

— Да-а, сейчас был бы такой, как ты… — тряхнул головой — тяжелая была война! Много погибло советских людей… А теперь враги готовят новую войну и угрожают более страшным оружием — атомными и водородными бомбами. Сотни миллионов людей поднялись против поджигателей войны. Это большой фронт борьбы. На одном из его участков оказались и мы с тобой.　

— Товарищ майор, я всегда-всегда буду помогать вам.　

— Я в этом уверен.　

— Скажите, я на все пойду.　

— Так много не нужно пока, — майор нагнулся к Пете, — у меня к тебе будет одна просьба — отдай нам своего Дыша. Навсегда!　

В раскрытую дверь из соседней комнаты неожиданно вошел Дыш. Не останавливаясь, он подходил к Пете, глядя ему в лицо и, казалось, ждал ответа. Обезображенной мордой собака ткнулась в Петины колени, прижалась.　

В наступившей тишине стало слышно, как тикали карманные часы, лежащие на столе.　

— Не жалко будет тебе расстаться с ним?　

Губы мальчика дрогнули, словно часть сердца оторвалась и острой болью отдалась в груди. Рука легла на голову собаки, пальцы машинально перебирали шерсть между ушами. Майор понял состояние молодого друга и молчал. Бежали секунды.　

Петя склонился к Дышу, погладил и шепнул в ухо: „Так надо, Дыш!“— и, легонько толкнув его в сторону майора, сказал: „Согласен… пусть он будет у вас…“