Глава 1

КИРИ

Моя мать сидит рядом со мной, ее рыже-золотистые волосы мерцают в мягком послеполуденном свете. Пылинки сверкают в воздухе рядом с ней. Аромат дрожжевого хлеба и лаванды льнет к ее коже, когда ее пальцы скользят по моей щеке в нежном прикосновении.

— Мама, — пытаюсь сказать я, но не могу произнести слова.

Мой взгляд опускается к моей груди — мой собственный кинжал в ней, вонзенный по самую рукоять. Липкая красная кровь пропитывает мою грудь, мою рубашку, постель, в которой я лежу. Она повсюду.

Так много крови.

Моя мать смотрит на меня печальными морского цвета глазами и качает головой.

— Маленькая пташка, ты должна жить. Ты должна подняться. Ты еще не закончила. Ты должна взлететь, Кири.

Я не хочу подниматься. Я хочу остаться с матерью.

Мои пальцы обхватывают ее запястье, но не находят опоры.

Свет становится ярче, ее лицо — прозрачнее, и затем я одна, с кинжалом в сердце.

Я задыхаюсь, садясь прямо, мое сердце колотится в груди.

Мое сердце. Колотится.

В груди.

Сильный пот выступает на моем лбу, ключицах, и стон вырывается из меня, когда я смотрю на себя. Я собираюсь с духом для того же зрелища, что видела во сне, крови, рукояти.

Кинжала нет.

Глубокий, судорожный вздох сотрясает мою грудь, и осторожно я прижимаю кончики пальцев к тому месту, где была бы рана.

Где она должна быть.

Ее нет.

Неверие и паника борются во мне.

Мои пальцы дрожат на свободном узле сорочки, в которую я каким-то образом одета, и я осторожно осматриваю кожу над сердцем.

Маленький звездообразный шрам — единственный признак раны. Он полностью зажил, нет рваных линий, злых струпьев или свежей розовой кожи.

Он белый и гладкий, и выглядит так, будто был здесь годами.

Он зарезал меня.

— Это было по-настоящему, — выдавливаю я, подтягивая колени к груди. Мое дыхание такое быстрое и частое, что у меня кружится голова. — Это было по-настоящему.

Моя мать у моей постели не была настоящей, хотя казалась такой же реальной, как этот момент.

Горячие слезы заменяют ее призрачное прикосновение на моих щеках.

Нет, ее здесь не было, но он был: Меч. Он взял меня в свои объятия, заставил думать, что любит меня, и пронзил мне сердце.

Кроме того, он был не Мечом — не является Мечом, никогда не был простым воином-Фейри.

Это был Хракан, бог смерти. Он взял меня как свою любовницу, а затем убил меня.

— Моя жена, — сказал он, темное обещание в этих словах.

Мой желудок скручивает, и меня выворачивает, воспоминание о том, как кинжал скользит сквозь мягкую плоть моего тела, слишком реально, слишком свежо.

Меня выворачивает снова, и выходит только желчь. Я выплевываю, очищая рот, паника достигает пика.

Мое сердце продолжает биться, мои легкие продолжают работать, и мой мозг изо всех сил пытается понять, что, черт возьми, происходит.

Как я жива?

Я вытираю тыльную сторону ладони о рот, и кольцо на моем пальце цепляется за губы.

Мои глаза расширяются, когда я смотрю на него.

Корона Солы.

Кольцо, которое мы украли у Аларика, Бриллиантового Короля, в Низберне… когда? Когда это было? Две ночи назад? Больше?

Как долго я была… Мой мозг спотыкается о слове «мертва», отказываясь от него.

Я моргаю, глядя на кольцо.

Тот неприметный камень, который я помню, исчез, тусклый черный теперь переливчатый, сверкающий белый. Металл больше не потускневший, а мягкий розово-золотой, листья расползаются вокруг камня.

— Оно преобразилось, благодаря ритуалу.

Я замираю.

Меч — нет, Хракан, напоминаю я себе — стоит в дверном проеме, наблюдая за мной с закрытым, почти скучающим выражением. Его серебряные волосы убраны в пучок за головой, темная щетина вдоль челюсти, лиловатые круги под глазами.

Словно он не спал несколько дней.

И все же он красив, так прекрасен, что больно смотреть.

Или, может, это просто потому, что в последний раз, когда я видела его, он вонзил кинжал в меня. Я зажмуриваюсь, но это только ухудшает ситуацию.

— Держи, — говорит он, и прохладная ткань скользит по моему лицу, рту. Я отворачиваюсь, испытывая тошноту от его прикосновения.

Воспоминание скользит по мне: пещера, полная магии, полная статуй богов, он говорит мне, что я должна быть добровольна.

Добровольна.

— Ты убил меня. — Мое сердце чувствует себя снова пронзенным, и я проглатываю желание заплакать, моя грудь разрывается на части.

Его прикосновение к моему лицу нежно, когда он вытирает мою рвоту, молча заменяя толстое одеяло другим.

Обычно мне было бы неловко, если бы кто-то убирал за мной, видел меня такой.

Это из-за него меня вырвало.

Я заставляю себя посмотреть на него, такая чертовски злая, что хочу причинить ему боль в ответ, и напуганная, что он снова причинит мне боль.

Что-то мелькает в его взгляде, исчезая в мгновение ока, его выражение не меняется. Равнодушное.

— Похоже, это не прижилось. — Он отступает, прислоняясь плечом к дверному косяку. Он такой широкий, что его плечи занимают почти все свободное пространство.

Мои руки трясутся, и я прижимаю их к груди — груди, которую он пронзил, — чтобы он не видел, как я напугана. Как мне больно.

Но я хочу, чтобы он видел мой гнев. Я хочу, чтобы он знал, как сильно я его ненавижу. Моя верхняя губа кривится, обнажая зубы.

— Кольцо — не единственное, что преобразилось во время ритуала, — медленно говорит он. Если он заметил мой оскал, он не подает вида, такой же бесстрастный, как всегда.

— Какой ритуал? — Мой голос срывается на слове. — Ты сказал, что я должна быть добровольна. Ты сказал мне, что это не сработает, если я не буду. А я не была. Я не была готова умирать. Ты воткнул мой кинжал мне в сердце.

Боль и тоска мелькают в его глазах, или, может, это просто игра света, потому что они исчезают, прежде чем я успеваю моргнуть.

— И все же эта смерть не помешала тебе болтать так же много, как всегда. — Он вскидывает темную бровь, словно бросая мне вызов.

Я никогда не ненавидела никого так сильно, как ненавижу его.

— Вот этот огонь, — говорит он низким голосом.

— Это не было добровольно, — повторяю я, заставляя свой голос оставаться ровным. Чтобы он не разорвался пополам, как и все остальное во мне.

— Была добровольна. — Он выпрямляется, подходя обратно к кровати. — Ты была добровольна, иначе это бы не сработало. Ты сказала, что доверяешь мне, и ты сказала, что согласна.

Я хмуро смотрю на него, знакомый, желанный гнев начинает заменять ужас и панику. — Ты никогда не говорил мне, что собираешься убить меня.

Он наклоняется вперед, его взгляд мечется между моими глазами, холодный и бездонный, как Северное море.

Я сглатываю.

— Ты никогда не спрашивала, — говорит он, и это звучит грустно.

— Пошел ты, — рычу я, и вся эта боль и ужас превращаются в чистую ярость. — У тебя нет права грустить после того, как ты убил меня, мудак.

Корона Солы светится на моем пальце. Мой взгляд падает на нее, сила пульсирует внутри меня, другая. Больше, чем… раньше.

— Что ты сделал со мной? — Я сверлю его взглядом, убирая волосы за уши.

Мои уши.

Мои глаза расширяются, и я снова тру пальцами кончики ушей. Не округлые. Нет, они… длиннее — их кончики заострены.

— Что ты сделал со мной? — снова спрашиваю я, мой голос срывается. — Что ты имел в виду, сказав, что что-то еще трансформировалось?

— Просто. Я сделал тебя своей женой. Навсегда. — Он улыбается мне, но в этой улыбке нет юмора, совсем нет.

Я хочу что-нибудь в него бросить. Я хочу бушевать. Я хочу бить его кулаками и кричать.

Я тяжело сглатываю.

— Что?

— Проклятие можно было снять только одним способом. Твое принятие своей смерти и твой брак со мной. — Его глаза вспыхивают. — Это был ритуал, это было лекарство, которое ты заставила меня поклясться тебе дать. Ты была, была и теперь всегда будешь моей суженой. Добро пожаловать в мой дом, жена. Я уверен, он будет соответствовать твоим очень низким, очень человеческим стандартам. — Он отворачивается от моей постели, и я бросаю в него единственное, что могу.

Мою правду.

— Я презираю тебя, — хриплю я. — Я буду ненавидеть тебя вечно за то, что ты лишил меня выбора.

Он не останавливается, просто направляется к двери, не взглянув на меня больше.

Сила нарастает во мне, каждый дюйм моего тела поет от нее.

— Ты трус, Хракан. Мне плевать, если ты бог смерти. Мне было бы плевать, если бы ты был богом всего. У тебя не хватило смелости сказать мне, что нужно было сделать, а теперь, когда ты это сделал, ты просто уходишь от последствий.

Слова вырываются из моего рта, из моего Серебряного Языка, их вкус полон силы — но другой, изменившейся.

Он медленно поворачивается, и я становлюсь свидетелем того самого момента, когда слова достигают его. Хракан вздрагивает, боль проходит сквозь его штормовой взгляд.

— Я принес последствия домой вместе с собой, — рычит он, сжимая кулаки по бокам. — Ты здесь, в моих землях, и ты лучше, чем была раньше. Улучшена. Ты создана заново, смертью, и все равно говоришь, что презираешь меня. Ты — все, чего я никогда не хотел, все, что я презираю, по-детски эгоистична, полна обмана и ненависти. Но ты моя, Кири, и я твой.

Мой рот открывается, мое сердце колотится о грудь, мои руки трясутся от гнева.

Я в ярости — и хуже всего то, что мне, блядь, хочется плакать.

Я не плачу. Я держу подбородок высоко.

Было бы слишком легко копнуть его собственный абсолютно древний возраст, но это только доказало бы его правоту.

Как же это невыносимо.

— Я не удостою это ответом, Хракан. — Я выплевываю его настоящее имя, и он хмурится на меня. Это такое знакомое выражение, что мое колотящееся сердце спотыкается от боли.

Я хочу закрыть глаза, вычеркнуть его из поля зрения. Я не эгоистичный ребенок.

Я даже не человек, больше нет.

Его слова не должны ранить. Я должна быть выше боли.

Боль и гнев — единственное, что я чувствую.

Угрожающий рык эхом разносится, и мой взгляд переключается с безжалостного лика Смерти на знакомого пушистого зверя, который отталкивает его в сторону.

— Филарион, — бормочу я, и теперь слезы действительно угрожают пролиться. — Фил, о Фил, — говорю я, когда он запрыгивает на кровать, которая скрипит в знак протеста под его весом.

Пока я глажу его мягкую шерсть, отчаянно пытаясь не плакать, я замечаю свою одежду.

Окровавленная блуза исчезла, и я должна была понять это раньше, когда проверяла поблекший серебряный шрам.

— Ты одел меня? — выдавливаю я, свежая ярость и негодование вытесняют любое остаточное облегчение от присутствия Фила.

Огромный кот снова тыкается головой в мою руку, и я по привычке чешу его за бархатистыми ушами с кисточками, но мое внимание сосредоточено исключительно на мудаке передо мной.

— Ты — моя пара, — цедит он. — Мы предназначены, женаты, наши души соединены всеми возможными способами. Те же самые души, которые искали друг друга с того момента, как ты выпила из проклятой Чаши.

— Это могло бы быть романтично, — тяну я, — если бы ты не пронзил меня прямо в сердце. О, и если бы ты спросил, или подарил кольцо, или…

— Тебе просто нужно оставить за собой последнее слово, не так ли? — насмехается он, и я заставляю себя улыбнуться ему.

— Если ты хочешь, чтобы я была твоей женой, Меч…

— Это не мое имя. — Слова вырываются из него, гнев заостряет каждый слог.

Я снимаю пушинку с директ, который усердно мнет кровать своими лапами размером с тарелку.

— Тооочно. Так извините, — говорю я саркастически. — Должно быть, забыла, раз ты лгал мне обо всем с того самого момента, как я впервые увидела тебя. И ты лгал себе, полагаю, о том, как сильно ты меня хотел, раз нашел время раздеть меня⁠…

— Я бог, — гремит он, тьма клубится вокруг его мускулистых икр.

— Нуууу, — многозначительно тяну я слово. — Ты определенно ведешь себя очень по-божески в данный момент. Стоический, древний, всеведущий и все такое. — Я машу на него рукой, хлопая ресницами, часть моей ярости утихает от знакомого укола. — И для того, кто говорит, что я полна обмана, ты действительно поднял это на новый уровень. Может, я все-таки смогу у тебя поучиться, старик, — мурлычу я, цепляясь за оскорбления и сарказм, как за спасательный круг.

Он смотрит на меня, лоб нахмурен от явного раздражения.

— Это, должно быть, настоящее испытание для тебя, — продолжаю я плавно, отодвигая Филариона в сторону. Требуется несколько толчков, чтобы согнать огромного кота с себя, но я притворяюсь, что это нормально.

— Что? — Он выглядит на грани насилия. Отлично. Там, где я хочу его видеть.

Я медленно встаю, прозрачная сорочка, в которую он меня нарядил, падает до лодыжек, пышные рукава соскальзывают с плеч. Нелепо.

Его челюсть сжимается, но его глаза — его глаза следят за изгибами моего тела, и жар пронзает меня при воспоминании о его руках на моей коже, его губах на моей плоти.

— Взять такую ужасную, как я, в жены. Человека. Присягнувшую Соле. — Я приближаюсь, роскошная материя шелестит вокруг моих бедер.

Белые зубы сверкают, когда он кусает губу, мышца на виске подергивается.

Я останавливаюсь в волоске от него. Мое сердце колотится о грудь, и как бы я ни была зла, как бы ни была в ярости — его близость все еще влияет на меня. Все еще заставляет хотеть его… вопреки всему.

Неуверенность пронзает меня, и вся та хрень, которую я собиралась изрыгнуть, рассыпается.

Он сказал, что наши души искали друг друга.

Что, если он… прав?

— Ты больше не присягнувшая Соле, — легко говорит он, приподнимая бровь в вызове.

Это заявление — уверенность, с которой он его произносит — разрушает весь мой ход мыслей.

— Ты выглядишь удивленной.

Я хмурюсь от его тона.

— Не покровительствуй мне…

— Ты можешь вести себя как ребенок, но ты больше не человек, больше не присягнувшая Соле. Более того, ты моя ровня в большей степени, чем когда-либо могла бы быть раньше. Истинные суженые судьбой.

Я сглатываю от этого, ужас свинцовым грузом в желудке.

— Более того, вместо того чтобы порицать меня, ты должна меня благодарить, — заканчивает он с видом превосходства.

О, нахуй его. Я должна порицать и кастрировать его, мудака.

Я приближаюсь, пока моя грудь не касается его, позволяя тонкой улыбке расцвести на моем лице.

Подняв руку, я кладу ладонь на его грудь, проводя большим пальцем туда-сюда по его глупому бьющемуся сердцу, что злит меня еще больше.

Его мышцы напрягаются, отвечая мне неуверенной улыбкой.

— Ты прав, — лгу я. — Я должна благодарить тебя, пронзив тебя прямо в сердце и посмотрев, как тебе это понравится. Иди на хуй, о великий и могучий бог смерти. — С этими словами я толкаю его изо всех сил, и к моему удивлению, он отступает назад, за дверь, и я захлопываю ее.

Если он умен, он будет спать с одним открытым глазом и рукой на яйцах.

Филарион издает жалобный вой, а я прислоняюсь спиной к двери, позволяя своему взгляду блуждать по потолку. Мои глаза закрываются, затылок скользит по двери, когда я медленно сползаю на пол.

Слезы, которые угрожали, высохли, и я одергиваю прозрачную сорочку там, где она лужицей собралась вокруг моих ног. Кто, черт возьми, носит такое дерьмо?

— Кем он себя возомнил, а?

Ну, очевидно, он бог смерти, но какая разница. Если верить тому, что он говорит, то я его предназначенная пара, что делает меня… кем? Кем?

Блядь.

Я смотрю на пушистого директ. Фил не отвечает, просто хлещет длинным хвостом взад-вперед. Возможно, так даже лучше. Не думаю, что сейчас, в дополнение ко всему остальному, я выдержала бы говорящего кота.

Это был бы верный рецепт нервного срыва.

В отличие от того, чтобы просто вернуться с того света и быть замужем, нет, предназначенной богу смерти. Это нормально.

Я издаю безрадостный смешок, впервые осматривая комнату.

На белой каменной стене висит большой гобелен, такой старый, что цвета в основном выцвели. Отчаянно желая думать о чем угодно, кроме моего текущего — и возможно постоянного — затруднительного положения, я заставляю себя встать и подойти к нему. Грубая ткань щекочет мои кончики пальцев, и я поджимаю губы, разглядывая его.

— Ты здесь, — говорю я Филу через плечо. Он спит, впрочем, устроившись на кровати, где я.… восстанавливалась боги-знают-как-долго.

Восстанавливалась — неподходящее слово. Воскресала?

Дрожь пробегает по позвоночнику.

Я вздрагиваю, возвращая внимание на искусство передо мной. Между вытканной рамкой из тускло-зеленых виноградных лоз — отряд директов, рядом с воинами, которые могут быть только Фейри. Над их головами несколько темных крылатых форм усеивают выцветшее голубое небо.

Драконы.

— Они ненастоящие, — говорю я, касаясь одного. — Они не были настоящими… — я бросаю взгляд на Фила, который открывает один кошачий глаз. — Они ведь не были настоящими?

Он, однако, молчит.

Напротив сил директов стоит другая армия Фейри, художник мастерски запечатлел выражения каждого персонажа, достаточно крупного, чтобы быть включенным в произведение.

И там, на стороне вражеской армии, пара манткоров, на одном из которых сидит женщина-Фейри, которую я узнаю мгновенно. Моя рука рефлекторно тянется к груди, когда я смотрю на нее. Ее статуя была в пещере, где он убил меня, ее изображение — в общежитиях, где меня воспитывали, в классах, где меня обучали.

Сола.

Ты больше не присягнувшая Соле, — голос Хракана эхом звучит в памяти.

Какого черта это значит?

Я не знаю… не знаю, но я собираюсь это выяснить.

И я не собираюсь доставлять этому мудаку удовольствие спрашивать его. Я скрежещу зубами. Даже если он мой муж.