Глава 18

КИРИ

Он ведет меня не в мои комнаты, где я спала большую часть ночей с тех пор… с тех пор, как я потеряла те дни во тьме.

Я издаю звук протеста, когда он продолжает нести меня по коридорам своего замка, которые Шае и ее помощницы сделали все более гостеприимными за последние несколько недель. Там, где на шершавом камне висели паутина и пыль, теперь красочные гобелены добавляют цвета и тепла. Там, где пол был покрыт грязью, красивые ковры смягчают его шаги.

— Я не хочу идти в твои комнаты. — Я выдавливаю слова.

— Тогда, полагаю, хорошо, что мы идем не туда. — Этот озорной блеск сияет в его глазах, и это заставляет мое сердце сжиматься.

Я все равно смотрю на него искоса, что несколько сложно, учитывая, что он все еще несет меня, будто я внезапно потеряла способность ходить.

— Знаешь, я до сих пор не знаю, как тебя называть, — говорю я ему.

Его шаг слегка сбивается, но это единственный признак того, что он услышал мое заявление.

— Я хочу называть тебя Меч, — честно говорю я ему. — Это по умолчанию. Затем я злюсь, потому что ты даже не был им — ты все это время был богом смерти. Затем я думаю: Хракан. — Я делаю паузу в своем монологе достаточно долго, чтобы издать звук, похожий на то, как кошка откашливает Комок Шерсти, прежде чем продолжить.

Он улыбается, и уголки моих собственных губ приподнимаются в ответ.

Не потому, что он улыбается мне.

Потому что я тоже рассмешила себя. Вот почему.

— И я не могу называть тебя так. Это просто не слетает с языка, понимаешь? — продолжаю я, и он серьезно кивает. — Кроме того… — Я замолкаю.

Хракан — это не тот мужчина, который несет меня сейчас.

Хракан — это имя божества, которого я боялась большую часть своей жизни. Бог смерти, тот, кто вершит высшее правосудие, фигура, которая настолько огромна в мифологии Хески, что большинство боятся произносить его имя.

Вряд ли я буду использовать его, когда мы в постели…

Я обрываю мысль.

Или пытаюсь.

То, что он хорош в постели, не значит, что он нужен мне в моей. Никогда.

— Ты называла меня Арек больше одного раза.

Я закусываю нижнюю губу от жара в его словах, зная, что он думает о том же, о чем и я: о той ночи, когда он заставил меня развалиться на части на кухне, из всех, блядь, мест.

Это место было под запретом с той ночи.

В основном потому, что каждый раз, когда я просто прохожу мимо той комнаты, желание заставляет меня сжиматься всем телом.

— Я не знаю этого Арека, — наконец отвечаю я, прищурившись на него. — Но я могу идти, знаешь ли.

— Я хочу держать тебя, — просто говорит он.

Проходит мгновение тишины, и я вздыхаю, разрываясь между раздражением и фрустрацией из-за него и нашей ситуации и чистым физическим удовольствием от того, что меня так держат.

В моем прошлом прикосновения были чреваты, удовольствие всегда было лишь средством для достижения цели, как для меня самой, так и для любого, кого я приводила в свою постель. Или на одеяло на лесной подстилке. Неважно.

Но с ним, с этим мужчиной, чья челюсть подергивается, когда его руки нежно сжимают меня… я не думаю, что это когда-либо могло бы быть просто удовольствием для кого-то из нас.

Как бы я ни убеждала себя, что хочу отрицать, что между нами есть связь, что он снова лжет или манипулирует мной… я не могу.

Я проглатываю ком в горле.

Я не знаю, что было бы проще на данный момент: если бы он предал меня снова или если бы он говорил правду.

— Ты знаешь Арека. Так же, как знаешь Меча. Арек — это тем, кем я был раньше. Арек — это тот, кем я все еще являюсь. Ты можешь называть меня Мечом, если тебе так проще… — Его голос затихает, и он сворачивает за угол в коридор, по которому я еще не ходила.

— Или? — подталкиваю я, потому что чувствую это или прямо под поверхностью его речи.

— Или ты можешь узнать меня, мужчину, который под всеми титулами. — Он вскидывает серебряную бровь, и выражение надежды в его глазах заставляет меня отвести взгляд.

Я прижимаю ладони к его груди, отталкивая его, пока он не позволяет мне встать на ноги.

— Ты не знаешь, куда я тебя веду.

— Это угроза? — спрашиваю я, склоняя голову, вздыбившись.

— Кири, — говорит он, затем качает головой, отходя прочь.

— Я хотел показать тебе одну из тайн нашего замка. Я достаточно хорошо тебя знаю, чтобы понимать, что ты хочешь привести себя в порядок до того, как здесь появятся твои друзья.

Наш замок.

Мои друзья.

— Они твои друзья, — говорю я ему, горечь жалит в словах. — Лара знала, что должно было случиться между нами, и она допустила это.

— Лара сделала то, что считала лучшим, чтобы обеспечить твое выживание, Кири.

Я хмурюсь, ненавидя, что он прав. Ненавидя, что его стало так трудно задеть в последнее время.

— Арек, кажется, гораздо более уравновешен, чем когда-либо был Меч. — Я щурюсь на него, желая реакции. Ожидая ее. — Он еще и говорит гораздо больше.

Он продолжает идти по коридору. В этой части замка более влажно, и пот выступает между моими лопатками, мое тело все еще не в форме после всего, через что оно прошло за последние недели.

— Меч должен был лгать, чтобы ты выжила. Я — нет. Мне нечего теперь от тебя скрывать.

Странно, как такие простые слова приводят меня на грань слез.

Я яростно моргаю, вытирая глаза тыльной стороной ладони.

Я закончила плакать.

— Я закончила говорить, — отрезаю я.

— Ничего страшного, не обязательно. Я не против тишины.

Я хмыкаю в ответ, изображая Меча. Я хочу, чтобы это было оскорбительно, но он просто одаривает меня ухмылкой через плечо.

Словно знает, что я делаю.

Как это у него получается все еще иметь преимущество в этом дерьме?

Я построила жизнь на том, чтобы иметь отмеченными все выходы, иметь множество запасных планов, только чтобы влететь прямо в угол.

Тьфу.

Мышцы Меча перекатываются под его тесными штанами, твердая округлость его задницы сокращается с каждым шагом.

Даже в своем раздражении я нахожу его привлекательным. Что злит меня еще больше.

Мои коренные зубы скрежещут друг о друга, чем дольше я смотрю на его задницу.

Я закрываю глаза, чтобы дать им другое занятие, и продолжаю ставить одну ногу перед другой.

Что означает, что я врезаюсь прямо в его широкую спину, когда он останавливается.

— Оф. — Воздух вышибает из меня от удара, и он издает удивленный, забавный звук, поворачиваясь, чтобы посмотреть, как я восстанавливаю равновесие.

— Просто не могла долго держаться от меня подальше, да? — тянет он.

Улыбка угрожает появиться, прежде чем я могу подавить ее и снова нахмуриться.

Он бросает на меня понимающий взгляд, и я делаю все возможное, чтобы выглядеть угрожающе, что только вызывает у него очередной смех.

Это не должно заставлять мое сердце биться быстрее, но звук его смеха достаточно редок, чтобы это все равно происходило.

Я отрываю взгляд от него, мои эмоции — запутанный клубок, к которому я уже должна была привыкнуть.

Мои глаза расширяются.

— Наконец-то мне удалось лишить тебя дара речи, — говорит он. — А я-то думал, что это случается только тогда, когда у меня член глубоко внутри тебя.

Жар пронзает меня, и я чувствую, как румянец поднимается до корней волос.

Отходя от него, чтобы он не видел, я стараюсь игнорировать этот конкретный комментарий как могу.

Комната — это баня… такая, о какой я только слышала. Последователи Дирды, как считается, большие сторонники такого рода вещей, но жрицам Солы никогда не позволяли таких пустяков.

Кровавые бани — вот с чем меня воспитывали.

Цветные глиняные плитки выстилают рябью бассейн с водой. Облачный пар вьется с поверхности, и когда я вдыхаю, аромат трав наполняет воздух. Огромные горшки с ними сгруппированы в приятные узоры по всей комнате, процветают розмарин, мята и тимьян. Солнечный свет льется через круглые окна в потолке, освещая растения внизу.

Падающая вода заглушает звук моих шагов, когда я хожу, впитывая все это.

Меч — Арек — не отстает, и я должна признать, он выбрал правильное место, если он искренен в попытке завоевать меня.

Завоевать меня обратно.

Мой желудок сжимается, тяжелый груз опускается на плечи.

Я связана с ним, больше чем когда-либо прежде, паутинно-нежные нити судьбы связывают нас вместе.

Я не могу отрицать, что он небезразличен мне, не могу отрицать, что жажду его прикосновений, его вкуса.

Моя рука тянется к сердцу, потирая маленький звездообразный шрам, все, что осталось от повреждения, которое он нанес, когда убил меня, чтобы спасти мою жизнь.

— Я понимаю, почему ты это сделал. — Мой голос тих, но я знаю, он слышит меня сквозь ровный шум воды, сквозь стук моего сердца. — Я понимаю, что ты чувствовал, что не можешь сказать мне правду.

Слова умирают в моем горле, когда жестокая рука сжимает мой затылок, поддерживая мою голову, когда он приподнимает ее, чтобы посмотреть на меня.

— Я знаю, что то, что я сделал, было неправильно, но ты должна понять, Кири, я умоляю тебя попытаться понять, что я сделал все возможное, чтобы избежать нашей судьбы, и когда стало ясно, что ее не избежать… — Он замолкает, прочищая горло и качая головой. — Сказать тебе означало бы внести переменную риска в нашу судьбу, которую я не мог позволить, Кири, потому что я не могу позволить возможности продолжать жить без тебя в моей жизни.

Мои руки сжимаются в кулаки на его рубашке, и боги, помогите мне, он просто приятно ощущается рядом с моим телом. Стена мышц, широкие плечи и такая сильная, упрямая челюсть, что мне хочется смягчить ее поцелуем.

— Все еще больно, — шепчу я, слова удивляют меня, их правдивость. Слезы снова угрожают, и я смаргиваю их. Я никогда не хотела так сильно плакать, как за последние несколько недель. — Больно думать, что все то время, что я в тебя влюблялась, ты планировал вонзить мне кинжал в грудь.

— Я сопротивлялся любви к тебе так долго, как только мог, Кири. — Его взгляд отчаянный, мечется между моими глазами. — Я сопротивлялся признанию того, что ты была наказанием и наградой за каждый мой выбор.

— Я сама по себе. — Мой голос срывается, и мое сердце тоже, а вместе с ним луч понимания пронзает меня глубоко внутри.

— Я не награда и не наказание. Я не какая-то судьба, которую нужно переделать.

Я снова моргаю, глядя на него, завороженная и его мужской красотой, и своими словами.

Я зла не на него, не совсем. Да, я расстроена из-за него и, возможно, буду расстроена еще очень долго.

Но мой гнев направлен на силы, которые толкнули его руку и тот кинжал.

— Я зла на судьбу, — говорю я ему, и свежие слезы вытекают из моих глаз. — Я зла на то, что эти так называемые дары Солы убили мою семью. Что эта способность, которая мучила меня всю жизнь, означала, что мои братья никогда не вздохнули после детства.

Мурашки покрывают мою кожу, волосы на затылке встают дыбом, когда правда моего гнева произносится вслух.

Величайшая правда и ложь моей жизни.

То, что я была посвящена Соле.

Мой дар был только моим, чтобы чтить ее.

Та жизнь, та версия меня мертва.

Он внимательно наблюдает за мной, его рука все еще тяжело лежит на моей шее, на моем затылке.

Я медленно, осторожно выдыхаю, моя шаткая хватка за то, что я есть, кто я есть, укрепляется, чем дольше он держит меня, чем дольше я смотрю на него.

— Я не могу решить, делает ли знание того, что это было из-за меня, и тем не менее не было моей виной, это лучше или хуже. — Мой голос срывается на хуже, и я полностью обмякаю в его руках.

— Это не было твоей виной, любовь моя, — говорит он мне.

— Все мы беспомощны перед цепями судьбы.

Я закрываю глаза.

Мне не становится легче.

Но мне и не становится хуже.