Глава 47

КИРИ

Ленивые лучи солнца танцуют на ледяной поверхности Реки Бланст. Зимний послеполуденный свет одновременно бледен и слишком резок, усиленный водой и отсутствием листвы на окружающих деревьях.

Я ожидала, что все будет иначе.

Я чувствую себя иначе.

Там, где была ноющая боль, теперь я смотрю на мужчину-Фейри у костра и чувствую что-то вроде зарождающейся надежды.

Но он отстранен, отстранен и холоден, как редкая снежинка, падающая на мою щеку — неожиданная и нежная. Это не должно было ранить так сильно, боль вонзается в мягкое место, которое он создал в моем сердце.

Почти пустой флакон с зельем, который дала нам Кейдия, поблескивает на свету, и я верчу его в руках, зная, что он почти пуст, зная, что мое время тоже на исходе.

Моя голова зажила, да, но тот урон, который проклятие Чаши наносит сейчас, кажется необратимым.

Я поднимаю взгляд, и Меч смотрит на меня, его лицо — та бесстрастная маска, которую, как я думала, мне удалось сбросить.

— Ты готов провести ритуал? — наконец заставляю себя спросить я, не в силах больше выносить его молчание и не желая анализировать, что оно может означать.

Он сказал мне не бояться и не извиняться за страх.

Я позволяю ему сиять в моих глазах.

Он отводит взгляд.

Нервный смех вырывается из меня, замирая в тишине. Полено в костре стреляет, и я вздрагиваю.

Это чувство, то грызущее, настойчивое чувство, от которого я не могу избавиться, ползет по моей коже.

Я что-то упустила.

Я упустила что-то важное.

Кажется, шанс понять это ускользнул от меня, или, может, проклятая болезнь затуманивает мою способность это увидеть.

Внезапно я не просто хочу провести ритуал. Он мне нужен.

Как только я думаю об этом, нервы, туман — все исчезает. Время пришло.

Я, возможно, лгунья, одаренная магией, с серебряным языком, но правда всегда сияла для меня так же ярко.

— Мы сделаем это сейчас, — говорю я ясным голосом. — Я не хочу ждать, пока не заболею настолько, что не смогу произнести слова.

Он наконец, наконец дарит мне милость своего взгляда, хотя кажется, что он смотрит сквозь меня.

Где ты? хочется мне закричать на него. Что случилось?

Я не кричу.

Я не уверена, что хочу знать ответ.

Я знаю, что хочу лекарства, впрочем.

Меч встает, протягивая мне руку. Я беру ее, сплетая свои пальцы с его.

Позволь мне быть рядом с тобой, пытаюсь сказать я. Позволь мне иметь твое утешение ненадолго.

Когда наши глаза снова встречаются, я вижу его там, вижу ту часть его, которую он пытается от меня скрыть.

И она полна страха. У меня пересыхает в горле, и я пытаюсь сглотнуть.

Чего ты боишься, Меч?

Он не отвечает на мой незаданный вопрос. Я натягиваю зеленый плащ — связь с Ларой и нашей дружбой — плотнее вокруг себя, зная, что он мне понадобится — это воспоминание о ней, обо всех моих друзьях — и что мне нужно будет помнить, чего я хочу от этой жизни.

Мы идем далеко от нашего маленького самодельного лагеря на берегу, Филарион-директ рядом со мной, в напряженном молчании.

Река становится громче, чем дольше мы идем, бушуя о скалы.

Я все еще цепляюсь за руку Меча, позволяя ему вести меня.

Доверяя ему направить меня туда, куда мне нужно, словно этот тайный ритуал, который мы собираемся провести, — самое естественное дело в мире.

Мне все равно, если это самое неестественное дело — я сделаю это.

Я не позволю какому-то проклятию победить меня.

Я не могу позволить Соле и ее богам-сообщникам победить. Я не позволю.

— Здесь, — говорит Меч, и я моргаю, отрывая взгляд от бурлящих порогов Реки Бланст.

— О, — тихо говорю я. Это пещера, очень похожая на ту, через которую мы проходили много дней назад в Хииреке. — Курган?

— Священное место. — Он сжимает мою руку, глядя так глубоко в мои глаза, что я чувствую, как это обжигает мою душу — мою душу, которая хочет быть рядом с ним, которая хочет быть увиденной.

— Священное место, — повторяю я.

Он снимает с цепочки на шее Корону Солы — маленькое, неприметное кольцо.

Я гадала, куда оно делось. У меня пересохло во рту, и я облизываю губы, тревога растет.

— Держи, — говорит он. Серебряная цепочка сверкает на солнце, потускневшее кольцо соскальзывает с нее мне на ладонь. — Надень его, — приказывает он, и я надеваю его на безымянный палец, не задавая вопросов.

— Что произойдет? — спрашиваю я, мой голос слегка дрожит.

Его теплые, большие руки обхватывают мое лицо, и я кусаю губу.

— Ты доверяешь мне? — спрашивает он.

Я киваю.

— Я доверяю тебе. — Я доверяю ему так сильно, что это больно. Так сильно, что это пугает меня.

— Тогда ты входишь в это священное место добровольно, со мной как с избранным партнером для проведения ритуала?

Магия хватает меня, хлеща прядями моих волос вокруг лица, и я инстинктивно понимаю, что это часть того, что ждет меня впереди, это часть того, что спасет меня.

— Да. — Магия усиливается, вцепляясь в нас, втягивая нас в устье речной пещеры.

— Тогда иди и исполни свою судьбу, — торжественно произносит Меч.

Я держу голову высоко и следую за ним в темноту.

Думаю, я всегда буду следовать за ним в темноту.

Директ ступает легко рядом со мной, лапы бесшумны на влажном полу пещеры.

Меч так же безмолвен, и я держу одну руку в его, позволяя ему вести меня, позволяя ему держать все мое сердце другой.

Мы останавливаемся, и я качаюсь к нему, теряя равновесие, когда кашляю.

Слышен звук капающей воды, и Меч бормочет чужое слово — наверное, на Фейри — и пещера вспыхивает ярким белым светом.

— Удобно.

Меч удостаивает меня легкой улыбки, хотя его хмурый взгляд быстро возвращается. Свет ослепляет, и я прикрываю лоб рукой, давая глазам время привыкнуть.

Мы стоим в большой круглой камере, холодная вода плещется у моих сапог. Фил расхаживает в более узком проходе позади нас, хвост подрагивает, он наблюдает своими огромными светящимися глазами.

— Все в порядке, — шепчу я, и он скалит зубы. — Точно.

Меч молчит.

Я делаю шаг, вода плещется вокруг лодыжек, мои глаза расширяются, когда я осматриваюсь вокруг.

— Это… — мой голос странно эхом разносится, чем дальше я захожу в камеру.

Вокруг кольцом стоят статуи богов в полный рост.

Они вырезаны из мрамора, их черты безупречны и совершенны, полны эмоций, от которых больно дышать.

Хотя это может быть проклятие.

— Накуш, — говорю я себе, глядя в его открытые глаза, словно он может видеть меня перед собой. Его руки широко раскрыты, ладони вверх — поза мага.

Следующая — Хеска, мать богов, тезка моей страны, и ее лицо вырезано с такой любовной тщательностью, что на него больно смотреть.

Это напоминает мне мою собственную мать.

Моя рука поднимается к горлу, и я закрываю глаза.

— Почему они такие… реалистичные? — спрашиваю я. — В большинстве религиозных статуй и картин… нет такой… — Я замолкаю, подбирая слова, когда мое внимание падает на Солу.

Она бессмертна в этом каменном изображении, жестокая улыбка на простом лице, высокий хвост свисает через плечо, вырезанный так же нежно, как и все остальное. Кинжал в одной руке режет ладонь другой — предупреждение для всех.

Мое собственное глотание слишком громко в моих ушах.

— Это священное место, — наконец отвечает Меч, звук его глубокого голоса гремит.

Или, может, это что-то другое, что-то магическое, потому что вода вокруг моих ног, кажется, вибрирует в ответ.

Я качаю головой, чувствуя туман в голове, пытаясь сосредоточиться.

— Лойяд, — бормочу я. Бог порядка и войны стоит рядом с Солой, лицо скрыто шлемом, в руке щит и меч.

Осталось две статуи, Дирда, богиня диких мест и жизни, и Хракан, бог смерти и времени.

— У каждого бога два лица, — говорю я. Следующая статуя — мужская.

Значит, Хракан, Дирда, должно быть, последняя в этом странном круге.

Я останавливаюсь перед ним, изучая череп в одной руке. Другая пуста, хотя каменные пальцы выглядят так, будто когда-то держали что-то.

Я подхожу ближе, изучая пустую руку Смерти, чувствуя, как Меч подходит сзади. Его дыхание согревает макушку моей головы.

Мой взгляд поднимается к лицу статуи, и у меня падает живот, когда я осознаю это.

Когда я узнаю его.

— Ты, — мой голос срывается.

Я медленно поворачиваюсь, мое сердце колотится, будто пытается вырваться.

Меч изучает меня, это печальное, непостижимое выражение вдруг становится слишком знакомым, вдруг слишком знающим, слишком сильным.

Я быстро отступаю, моя спина врезается в статую Смерти позади меня. Холодная вода просачивается в мои кожаные штаны, и я дрожу, мои глаза широко раскрыты.

— Я знаю, кто ты.

— Забавно, как смертные всегда узнают меня в конце концов, — отвечает он, голос печальный и древний — голос бога смерти.

Хракан.

Меч… Меч — это Хракан.

— Как? — спрашиваю я.

Комната кружится, и Меч — Хракан — обнимает меня за талию.

— Ты все еще готова участвовать в ритуале? — торжественно произносит он, воздух вокруг нас густой от скрытой, могучей магии. Белый пар поднимается от холодной воды на полу, и мои зубы начинают стучать. — Ты готова скрепить свою судьбу, Кири Илинус, присягнувшая Соле и Серебряный Язык?

Я боюсь.

Не позволяй своему страху диктовать тебе реальность, сказала я ему прошлой ночью. Он все еще мой. Я все еще его, по крайней мере, в этот момент.

Я лгунья, но я тоже могу говорить правду.

— Да, — говорю я, собирая невозмутимость, в которой не уверена. — Я готова. — Я делаю глубокий вдох, произнося величайшую правду. — Я доверяю тебе.

Он берет мою руку, целуя Корону Солы там, где она покоится на моем безымянном пальце. Мое сердце разрывается от печали в его глазах.

— Кири, — говорит он, тьма начинает кружить вокруг моих колен, заслоняя белизну. — Проклятие Чаши. Оно связало тебя со мной. Только присягнувшая Соле, только обладающая всеми ее дарами, могла выпить из нее.

— И теперь мы снимем проклятие, верно… — я замолкаю, не в силах назвать его Храканом. Бог смерти держит меня за руку. — Не так ли?

Совершенно нормально.

— Проклятие будет снято, — медленно говорит он. — Ты заставила меня дать клятву, помнишь? Смертная, убедившая бога поклясться ей. — Он улыбается мне, и в этой улыбке столько нежности, что мое сердце замедляется, мой бешеный пульс возвращается в норму. — Не думаю, что такое когда-либо случалось раньше.

— Что ж, — тяну я, вскидывая бровь. — Тебе бы знать, о великий и ужасный бог смерти и времени.

Ямочка, которую я люблю, мелькает на его лице, прежде чем печаль и трепет снова смывают ее. Одна рука лежит на моей талии, на поясе с кинжалами, который я глупо захватила с собой, думая, что они мне понадобятся, когда бог смерти идет рядом.

— Проклятие было не только в том, что мы с тобой будем связаны, — продолжает он. Его челюсть подергивается, и он наматывает один из моих рыжих кудрей на палец. — Оно было в том, чтобы спасти тебя, мне пришлось бы сделать немыслимое.

— Засмеяться над шуткой? — спрашиваю я, снова встревоженная тем, как он смотрит на меня. Наблюдает за мной.

— И это тоже, хотя это не часть проклятия.

— Так рада, что оказала на тебя большое влияние. — Я заставляю себя улыбнуться сквозь дребезжащие нервы. Черный туман, ползущий по моим бедрам, не помогает.

Но это Меч.

Я знаю его. Я доверяю ему.

Я выдыхаю свой страх.

— Проклятие в том, что я полюблю тебя, Кири Серебряный Язык. Что Чаша приведет ко мне ту смертную, которую я должен ненавидеть больше всего, присягнувшую моему величайшему врагу, Соле, и что я все равно полюблю ее.

— Ты любишь меня? — Мой голос звучит выше, чем раньше, и эмоции сжимают грудь.

— Я люблю тебя, — яростно говорит он мне, — больше, чем все звезды в ночном небе. Больше, чем океан со своими бездонными глубинами мог бы понять.

Интенсивно.

— Мне повезло, — говорю я, возвращаясь к старым привычкам и вызывающе подмигивая ему, не в силах удержаться, чтобы не коснуться этих серебристо-белых волос, темной щетины на его челюсти.

— Я люблю тебя, Кири, хотя я старался изо всех сил сопротивляться этому. Сопротивляться тебе, сопротивляться этому моменту, сопротивляться проклятию Солы на нас обоих.

— Почему это проклятие? — тихо спрашиваю я. Он закрывает глаза, когда я глажу его по щеке. — Почему наша любовь — это проклятие?

Он прижимается лбом к моему лбу нежно — затем целует меня, так сильно, что у меня перехватывает дыхание.

Его рука покидает мое бедро, покидает пояс с кинжалами у моего бока, который становится легче.

Слишком легким.

Озадаченная, я склоняю голову, затем смотрю вниз.

— Потому что единственный способ спасти тебя, Кири, единственный способ связать тебя со мной навеки как бога смерти — сделать это. — Он давится словами, а я все еще смотрю на него, озадаченная, доверчивая и глупая.

Он вонзает мой клинок мне в грудь, и я задыхаюсь от злобной боли.

— У каждого бога два лица, — торжественно произносит он. — Ты молилась о времени. Ты получила смерть.

Я кашляю, и капли крови разлетаются по его прекрасным, божественным чертам.

Меч держит меня прямо.

В объятиях Смерти я умираю.

— Только твоя любовь и доверие — полностью заслуженные — и мои, свободно отданные, могли довести это проклятие до завершения. — Слеза стекает по его щеке, забрызганной кровью, и я моргаю, пытаясь вздохнуть, шок притупляет боль.

Я смотрю вниз, видна только рукоять кинжала, вонзенного в мою грудь.

— Сола жестока в своей мести. Ей не понравилось, что я взял на себя смелость попытаться принести правосудие ее сестрам. Твоим сестрам. Коттлсайд был трусливым способом ускользнуть от ее хватки. Моим способом избежать исполнения этого пророчества.

Его голос — шепот, но я слышу все, что он говорит, так же ясно, как всегда, даже когда этот черный туман поднимается и поднимается, осязаемая вещь, обвиваясь вокруг Короны Солы на моем пальце, поднимаясь по моей руке.

— Это проклятие было ее местью мне и той, у которой хватило бы смелости принять ее дары и все равно отвернуться от нее к другому богу. Ко мне.

— Хракан, — пытаюсь я, медь наполняет мой рот, течет теплым по моей груди.

— Потому что единственный способ спасти тебя, Кири, единственный способ связать тебя со мной навеки как бога смерти — сделать это. — Он давится словами, а я все еще смотрю на него, озадаченная, доверчивая и глупая. — Единственный способ снять проклятие и ее хватку с нас обоих — сделать это, моя Кири, а затем воскресить тебя как мою невесту. — Его глаза холодны. Темны. Они обещают именно то, что он мне дал.

Я снова кашляю, невыразимая боль пронзает мою грудь.

Он предал меня. Он предал меня, ублюдок, а я доверилась ему.

Я любила его.

Эта мысль причиняет больше боли, чем кровоточащая рана в груди.

Острие кинжала скребет по статуе позади меня, когда я сползаю по ее передней части, живое подобие которой наблюдает, как я умираю медленной, мучительной смертью перед ним.